Constructive Conservatism by Noel Skelton

Archibald Noel Skelton, 1924

I. The Opportunity

27 April 1923, Page 6

THE fate of Conservatism and Unionism hangs in the balance. It must lead or perish. The issue is quite plain: is the body of political principle inherent in the words Conservatism and Unionism to be the main creative and moulding influence in the new era we are entering today? A moulding and creative force in politics there must he. Free nations do not live by caretakers and policemen alone ; and if the Conservative Party were to confine itself to a caretaker’s job and make per viltate it gran riftuto when faced with the architect’s, it would itself be the bar to its principles—principles which are the point of attraction for all those better and braver elements of the nation that instinctively abhor the political mentality and morality of the Socialist. If so, it will have no second chance in our generation; but in its place will arise a hybrid organization of opinion, with compromise at the root of its thought, and for that season presenting, in place of the massive and impressive simplicity of a homogeneous structure, the blurred and meaningless outlines of a composite photograph. Such a hybrid organization will neither have the will nor the power to apply the principles nor expound the =faith which, despite much neglect and some misuse, still animate the Conservatism of the people.

Every practical man knows, of course, that between the pure political principle which lies at the core of any living Party and the expression of it in legislation or otherwise by a Government there must be some loss of quality. The wine cannot be poured from’ the golden to the silver cup without parting with some of its fragrance. That is one of the inevitable features of the translation of thought into action, and only .a pedant would deny that if compromise has any legitimate place in men’s affairs it is there. But the compromise of thought, the hybridization of underlying principles, is in quite another category. It produces sterility of action; it turns the organic into the mechanical.

Failure of the Conservative Party to realize and express the vital elements in its ‘faith would produce a wave of disillusionment and disgust sufficient to overwhelm utterly the ship and its precious cargo. It does not help at all to recall how often, in the past, the Conservative Party has failed, when in power, to realize and express its principles, has mumbled instead of speaking out, has drawn back instead of moving on, and how, -despite it all, confidence in the essential truth of these principles remains one of the deepest-rooted political instincts of Britain. But let there-beano such failure this time; for one of these opportunities has arisen, for which a Party has often to wait for a generation, – when the whole set and habit of its principles seem to “jump” with the .dangers and the special requirements of the time. Today Conservatism, rightly understood and wisely applied, can bring something like a. real solution of our problems. It is, most certainly, more fitted to express the hopes and aims of the British people than any other set of political principles. It is only when we try to analyse the opportunity, the situation and the problem that we can realize how deep would be the ignominy and how poignant the irony of a Conservative failure. What then is the opportunity, the situation, the problem? The opportunity is this: Conservatism is in control of the national destiny at the very beginning of a new political era. For a new era it is; one of these times when old values have lost their meaning, old prejudices their force, old axioms their sanctity; when opinion, ideas, the minds of men are plastic. Nor is that all. Conservatism is a control by the people’s choice—a highly significant fact. All beginnings are moments of instinct, and the election of November, 1922 (that national miracle which turned the water of the Carlton Club meeting into wine), was, in essence, an instinctive gesture on the part of the nation, an intuitive, subconscious recognition and reaffirmation of its trust and confidence in Conservatism.

On the writer recently expressing this view to a political friend he was met with the reply: ” But the Coalitionists thought in November, 1918, that they were the accepted heirs of the new era.” No doubt they did so think; but only because they never understood the character of their own election. They hoped it was a prologue: it was really an epilogue. The Coalition was, in fact, a War product. It could never rid itself of the smell of blood and antiseptics. It had a hospital outlook, and, regarding the nation as its patient, characteristically spent its last breath in urging it to remain ” under treatment.” But, with the callous ingratitude of. the convalescent:— ” The boy his nurse forgot  And bore a mortal lot,” preferring to shut the hospital doors behind him and to look the new era in the face. And the election bore the characteristic marks of a new era. The curiously simple outlook, the absence of elaborate views, the obsoleteness of old methods of controversy, the reliance on first instincts were all visible there, as they are in any form of intellectual or emotional renaissance. But the Conservative opportunity does not consist merely in being the party in power at the opening of this new era. It has, in a very special- sense, a fair field.

On only one great branch of political thought and action has the country, from time to time, felt doubtful of the wisdom of the Conservative attitude. No franchise question can now arise to bring with it the risk that the country may suspect Conservatism of being the foe of popular political rights. A real danger is thus eliminated, and what has proved, again- and again, the easiest avenue of attack upon- Conservatism is- closed. It is a remarkable paradox, of course, that the party which is instinctively trusted and understood by the people should at times, it would seem, have feared the people and therefore misunderstood them. And naturally enough, – conversely, the period when the people’s instinctive confidence became a deeply-reasoned and strongly-felt support was really ushered in by the Conservative Reform Act of 1867, that great act of faith in the people of this country to which the Conservative Party was led by Disraeli. It is perhaps not irrelevant to recall that the At of 1918, which has produced a similar freedom from purely franchise questions, was passed with the support of the Conservative and Unionist Party led by a Cabinet predominantly Unionist.

So much, then, for the opportunity. It is unique: that Conservatism should have been thus preserved and approved by the people at the opening of a new era, that it should have been given the opportunity of drawing the plans and laying the foundations, that at such a moment the Conservative Party can speak as one having authority, and have a fair field for the exposition and application of its principles should surely, if anything can, fire the imagination and mobilize the best qualities of any political organism. Has the Conservative Party the imagination, the will, the courage to seize the opportunity and do an architect’s work?

II. New Era

4 May 1923, Page 5

AND now what, in barest outline, are the main, the special features of the new era, in which Conservatism must play a constructive part or perish? There are two on which attention must be concentrated, because in importance, in their reach and power, they stand in a class by themselves. First, Britain is now, electorally, a complete democracy. A new and tremendous element in the situation, particularly because the acquisition of political rights by women has flung into the seething pot of our political life a fresh and distinctive ingredient, has brought into the general pool, and given opportunity for their expression, a mental and moral outlook, “a temperament and ‘a tradition, which are different (though to what extent and even in what respects might be matter of controversy) from those of the previous exclusively male electorate. However that may be, Conservatism, now and for the future, is face to face with democracy. Democratic electoral rights are, in a word, no longer a plank in political programmes, they are the medium in which the statesman- ship of the future must work. This feature of the new era at last opens the way to the full operation of Conservative principles and, incidentally, makes it un- necessary even to mention Liberalism as a school of thought: for Liberalism, which had in the past so much to say about political freedom, has nothing to do in our era, when complete political freedom has been attained.

Secondly, the new era is one not merely of democracy, but of an educated democracy. Education is so gradual a process that its growth is easily overlooked. Yet, as in all continuous processes of growth, there are decisive moments when change is apparent. Last week the cherry was in bud, to-day it is “hung with snow.”

Such a decisive moment was the War. In a flash, the distance which Britain had gone along the road of education was revealed. The technical ability, the rapidity in acquiring new kinds of knowledge and in mastering new duties, the self-reliance, the self-respect, the power to accept responsibility, the spontaneous facing of sacrifice, the large grasp of the issues at stake, the firmness and fineness of temper, the general spaciousness of character and outlook displayed by the men and women of Britain meant, and could only mean, that the influences of education had penetrated deeply and strongly into their minds and character. The present writer, who on four fronts saw men under the most varying conditions of danger and of dullness, has never wavered in his conviction that it was largely to the extent to which the mass of the people had absorbed the benefits of some thirty years of strenuous education that we owed our achievements in the War.

And the more the temper and psychology of our people are seen and studied the more apparent becomes the fact that ours is an educated democracy. A habit of mind, alert, sensitive, receptive, has replaced one traditionally prone to be sluggish and prejudiced. And if alertness has brought with it a wholesome inquisitiveness into the validity of traditional points of view, sensitiveness has produced a rapid appreciation of principle, and receptiveness, particularly marked in all the qualities which may be grouped under the phrase “the social conscience,” has given a remarkable power of appreciating what lawyers call “the merits” of a question.

The change is so profound that only by a severe mental effort can the new situation it has produced be envisaged. Is the Conservative Party making that mental effort, and the even greater one necessary to think out all the reactions which must follow in the political life of the people? If it is not, how can it meet the instinctive trust of the people with a view of politics fitted for the new era?

Meantime, upon this educated democracy—alert, sensitive, receptive, plastic—another Party in the State plays unceasingly, feeding the newly-aroused intellectual appetites, the highly-responsive social conscience, with wide and glowing general principles—comprehensive, challenging, alluring. It is to no purpose to reply that Socialism finds its strength in appeals to cupidity, envy and hatred. That may be true also: but it is the least part of the truth, and to emphasize it—much more, to treat it as fundamental—is entirely to misread the true appeal of Socialism. For the real strength of Socialism lies in the fact that it is making an intellectual appeal at the very moment when the craving for mental nourishment is so universal. It is presenting .a “view of life” to the nation in a method admirably suited to the mood and atmosphere of the new era. The Socialist finds a welcome because he comes disguised as an educator and teacher.

And just because it is presenting a comprehensive view of life Socialism has very greatly extended the boundaries of politics. It is, of course, easy for Socialism to draw into the traditional territory of politics the whole structure of national life, for politics in its accepted meaning deals with the actions of the State and, in the Socialist ideal, the action of the State is co-extensive with the life of the nation. This widening of the territory of politics is, indeed, a reaction of the new situation, which even in the most general survey cannot be passed by – unnoticed.

The battles between Whig and Tory, Unionist and Liberal, were, like those of an earlier stage of armed warfare, fought on a narrow front and by small armies of professionals, whose passage through the life of the nation affected it hardly more than a charabanc disturbs the countryside to-day–some vapour and much noise, a rut left in the highway, a film of dust on the hedgerow.

But Socialism fights on the broadest of fronts, and this breadth of front must dominate the strategy and tactics of the new era; for envelopment and the crushing defeat which successful envelopment achieves form the danger against which Conservatism must guard in the great battles ahead.

A view of life, a statement of fundamental principles, can only be met by the presentation of a truer view and of principles more fundamental. If Conservatives are not to fight with one hand tied behind their backs, the active principles of Conservatism must be felt anew, thought anew, promulgated anew. The whole intellectual content of Conservatism, its moral and economic foundations, its practical applications, must, whatever “the mental strife” involved, be made plain to educated democracy. Conservatism must expound its “view of life.”

Clearly this implies an extension of the functions of the Conservative politician, a new meaning, so far as he is concerned, of the word “politics.” Conservatism believes in a restricted field for the action of the State and most emphatically the view of life, the ideal of advance, it must present to the nation cannot be exhaustively embodied m Acts of Parliament. In the new era we must step outside the old limits and depart from the view that politics mean only public affairs and that public affairs mean only public business. No doubt this makes politics more difficult, for it is easier to explain the provisions of a Bill than to present a ” view of life.”

But the older, narrower view is a caretaker’s only: it confuses the function of the politician with that of the policeman. Historically, it is the survival into the era of educated democracy of methods which were success- fully practised in the period of the triumphant bourgeoisie. But in the new era it will not serve: for it is to abandon the intellectual and moral leadership of the community: it is to withdraw from the duty of moulding and shaping public opinion. It may look like ruling: it is really abdicating.

One further word must be added. The prosperous, peach-fed classes do not readily understand the importance which the mass. of the people attach to political life. To the former, politics is not a medium of education, of general culture. That side of life they have an infinite number of other means of enjoying—fastidious living, beautiful homes, the enjoyment of literature, art, travel, the closeness and variety of their points of contact with human culture and civilization. Because their general interests are wider, the intellectual area they allot to politics is correspondingly narrower. And for .those who are the heirs of “the governing classes” of the past, politics naturally means, above all, administration.

To the mass of the people the opposite is the case. Polities is their main point of contact with general ideas; the paramount expression of the life of the community: the chief, if not the only means of satisfying their goat des grandes choses. But. their attitude towards politics it is which makes true the definition of man as “a political animal”; for the mass of the people feel the reality, the life, the organic, as opposed to the mechanical, quality of politics. To them political deliberation is a high function, as the gravity and sincerity of a “popular audience” testify. If the British people do not now take their pleasures sadly, they certainly take their politics seriously.

Such, then, is the situation. A people at the dawn of a new era, equipped with -full political power, educated, and still more, highly sensitive to educative influences, presented by a powerful and devoted Socialist Party with a view of politics which is really a comprehensive “view of life,” and yet instinctively trusting to their natural Conservative instincts : a Conservative Government, obviously charged, so far as the immediate day’s work is concerned, with a caretaker’s task : and yet, as obviously, from the wider point of view charged with the duty of expounding the Conservative “view of life” since in it lies embedded the true solution of the fundamental problem the new era presents.

III. Problem and Principle

11 May 1923, Page 5

AND the fundamental problem of this new era— what of it? Beneath the tangle of immediate anxieties—unemployment, the housing of the people, the agricultural emergency, the financial burdens of the State=is it possible to detect a master-problem which, while • it remains unsolved, exercises a profound ‘and malign influence upon the mental outlook and the material condition of the people? If the analysis of the new era which has been attempted is in any degree correct, such a master-problem is not far to seek. For the mass of the people—those who mainly live by the wages of industry—political status and educational status have outstripped economic status. The structure has become lopsided. It is therefore unstable. Until our educated and politically minded democracy has become predominantly a property-owning democracy, neither the national equilibrium nor the balance of the life of the individual will be restored.

To restore that balance is the master-problem of the new era. The wage-earner has for long been attempting to solve the problem for himself. In the Co-operative movement, the friendly societies, the savings banks, and on their benefits side the trade unions, he has made a most determined effort to build up for himself either by way of income to meet illness, unemployment, old age, or by way of capital, something of his own behind him, and the large amounts of wealth held by those organizations show how strong and persistent the impulse has been. These organizations are, indeed, the outstanding economic and social achievement of the wage-earner ; they have at once exhibited, developed and tested his business capacity and his social sense, and in the steady devotion, hard work and unostentatious self-sacrifice shown in their management they have made a splendid contribution to the public life of the community. But the most remarkable proof of the wage-earner’s determination to become a property owner is to be found in the success of the War Savings Certificates scheme. Despite the fact that unemployment insurance, health insurance, and old-age pensions were in either partial or full operation when it was introduced, the steady flow of his savings, in good times and bad, into War Savings Certificates shows how fully the wage-earner appreciates the security and economic freedom which the possession of private property gives.

Yet the effort, large and fruitful as it has been, has not in itself solved the problem. And it is not difficult to see why. In the first place, it has been made by the wage-earners as a separate, isolated class. Its national importance has been overlooked. The Liberal, concentrating his attention on political rights, has passed it by. The Conservative, though he has aided it, has certainly not considered it in its full bearing upon the social structure ; while the Socialist has seized the opportunity thus given him to pervert the impulse behind it into an element in the view of life which he presents ; he declares, that is, that ownership by the State is ownership by the people, implying that that means a property-owning democracy. In fact, of course, it does not. What everybody owns, nobody owns; and far from expressing the wage-earner’s ideal, Socialism makes it unattainable, while communal ownership, when obtained, neither interests nor influences a single human being. We have yet to hear of the man who, in the Great War, rushed to arms to preserve his share in the London County Council Tramways or in Battersea Park.

And the effort has been isolated in another sense. It has had no direct relation with the wage-earner’s life as a worker. It has had nothing to do with his work. His thrift effort and his work have, moreover, not only been carried on independently, but in two opposite moods. His mood is ” Capitalist ” when he saves; it is “Labour” while he works. And the mental confusion resulting from that opposition of moods has had startling results, of which the most amazing example is the large application of the funds of the Co-operative Societies to assist and support the Socialist movement. But most vital of all, these intense and prolonged efforts have not altered the industrial status of the wage-earner. Whatever his savings may be in the Co-operative Society, or in War Savings Certificates, the wage-earner, as industrialist, has only the economic status of a machine ; for his wages, as such, are, and can only be, part of the costs of production, occupying the same position as the expenses of running the machines of the factory or workshop in which he is employed. Small wonder, then, if the wage-earner’s isolated and barely-recognized effort to become a property owner has left, at the beginning of the new era, his own life and the whole social structure lopsided and unstable. But it is these very efforts which are largely responsible for the instinctive sympathy between the mass of the people and Conservatism. Can it be doubted that the mass of the people feel that the only school of political thought which understands and is capable of solving the problem is the Conservative, and that it is for this very purpose (intuitively felt, indeed, rather than logically reasoned out) that the country has preserved and approved Conservatism to-day ?

For what are the principles of Conservatism, these leading ideas and ideals which are the essence of its view of life?

The first of these is the stability of the social structure. A stable condition of society is the main pre-occupation of Conservatism. This is the real clue to its whole political philosophy. If change has been resisted, it has been because the Conservative has feared that it would produce confusion and instability. When it has been clear that only by change can stability be re-established, no party has been more fearless in making the most drastic changes. And similarly, the situations which have given to Conservatism its moments of torturing anxiety have been those when ” marginal cases ” have arisen in which the problem has been whether stability is best secured by the existing conditions or by the proposed change. And this insistence upon stability is no fad or catchword, for, as the generations come and go, the opportunity offered for full enjoyment and full development to each individual during his little span of consciousness depends upon the society and community which surrounds -and contains him being stable: at peace with itself, not at war.

But stability is not stagnation. Stability is as much the condition of steady progress for a society as it is for a ship. Stagnation, since life is movement, means necessarily that atrophy is at work; that tissues are dying which should be living; that dead matter is accumulating which must, by more or less violent means, be cast out. To confuse stability with stagnation is, however, from the nature of things, a special danger for Conservatism, for it is the natural defect of its virtue. And just because Conservatism is the real guardian of stability in the community—the school of thought which alone gives stable conditions their just valuation—it has a special duty constantly to search out the means by which stability threatened can be saved, stability lost can be recovered.

The second fundamental Conservative principle is that the character of the individual citizen being the greatest asset of the State, the primary object and best test of .all legislation which deals with the individual is its influence upon his character. Everything that weakens individual character and lessens individual effort and initiative is anathema to the Conservative. Everything that strengthens and increases these is very near to his heart. The consequences flowing from this principle need no elaboration here. Enough to say that the main and most essential one is the insistence by Conservatism on the necessity of limiting the action of the State to “helping the individual to help himself.” These two leading ideas, however, are what give to ‘the permanent relations existing between the British people and Conservatism their specially intimate quality; for the stability of the State and the value of character are not only the fundamental beliefs of Conservatism: they are the fundamental beliefs of the rave. And these fundamental principles of Conservatism, which form the basis of its whole view of life, lead inevitably to the development of the political, the educated democracy into a property-owning democracy.

The beneficent effect upon human character both of the effort to acquire private property and of the opportunity, after it has been acquired, for its wise or foolish use, can hardly be over-estimated. For what is the effect of property, its proverbial ” magic”? In the getting, the exercise of thrift, of control, of all the qualities which “the rolling-stone” knows nothing of; in its use, an increased- sense of responsibility, a wider economic outlook, a practical medium for the expression of moral and intellectual qualities. It is for Conservatism to see to it that this pathway to the development of character is opened wide to the people; and to expound to the nation—what no one else apparently dares or cares to—the vital inter-relation between character and private possessions. Equally clear, equally fundamental, is the relation between the possession of private property by the people and the stability of the State. This, too, has been left for the Conservative to expound. So deeply, indeed, has Conservatism felt the importance of this relation that in the past it was wont to maintain that only those who possessed private property should exercise political functions. That doctrine has now this new and pregnant application—that since, to-day, practically all citizens have political rights, all should possess some- thing of their own. Mocked and jeered at in the past as ” the Party of Property,” it is precisely as such, now that the wheel has turned full circle, that Conservatism in the new era holds in its keeping the key to the problem.

To make democracy stable and four-square ; to give the wage-earner property and status ; to bridge the gulf set between Labour and Capital; to present a view of life in which private property, instead of being reckoned, as the Socialist reckons it, a shameful thing, shall be recognized to be an essential vehicle for the moral and economic progress of the individual ; these are the tasks to which the opportunity, the problem, and their own principles alike call Conservatism to perform in the new era. It remains, in these notes, only to indicate and suggest the lines along which this work for the nation may be done.

IV. Democracy Stabilized

18 May 1923, Page 5

IN the three preceding articles an attempt has been made to sketch the main features of the new era and to indicate the opportunity which opens to a constructive Conservatism to solve the problem it presents. It remains to state as clearly as may be what means lie ready to develop a property-owning democracy, to bring the industrial and economic status of the wage-earner abreast of his political and educational, to make democracy stable and four-square.

These (to mention only subjects of the widest importance) are, it is submitted, four: — (1) for the wage- earner, whether in factory or in field, industrial co-partnery, or its halfway house, profit-sharing ; (2) for the agriculturist, who seeks to become completely his own master, small ownership; (3) for the rural world, as a whole, agricultural co-operation; (4) for the community, to secure it against sudden assault, the Referendum.

One common principle underlies these proposals, making them a practical and accurate expression of the Conservative “view of life,” for each, in its own way and in its own sphere, at once develops the character of the individual and the stability of the social structure. It may be objected that of these neither co-partnery and profit-sharing nor agricultural co-operation can success- fully be brought into operation by Act of Parliament, but must grow as the nation’s understanding of them grows. So be it—all the more natural and essential it is that Conservatism should make these great topics its own: for they offer a means of economic, social and national progress which the State cannot dole out with a spoon. And if Conservatism fails to show the nation an alternative line of advance, it would have to bear the blame should the people come to the conclusion that the only way forward lay along the Socialist path, however desperate and perilous that might be.

(1) First, then, as to industrial co-partnery. It rests on a firm basis of principle. Capital and Labour by it are to the full recognized as partners in the work of the production of wealth, for each shares in the true profits of that production, arrived at after each, the one by way of a fair rate of interest, the other by way of a fair wage, have been paid the price for its services in the common work. And further, the wage-earner’s proportion of the profits is paid to him partly in cash, partly invested for him in the concern, while, as the workers become capitalists, ” seats on the Board,” either for the domestic internal government of the concern, or for its general direction, very naturally follow.

Thus status and property-owning grow together; the wage-earner, as industrialist, from a machine becomes a man. Nor is this all. To the wage-earner, co-partnery brings a new incentive and a new kind of interest in his work, arising out of his new relation to it ; a union of his thrift effort and his work effort; a wider industrial out- look, since, as his savings in the business increase, so does his interest in its general prosperity, for that prosperity affects him directly as a shareholder.

To the community it brings all the results that flow from a real identification of interest between Capital and Labour—reduction of the number of strikes, with their waste of the national wealth and dislocation of the national life ; the elimination of such crazy doctrines as that of ” ca’ canny” ; improvement in the standard of both management and work, since the wage-earner will not readily submit to his own good work being neutralized by the slackness of his neighbour or the incompetence of his manager.

Yet there are objections, it is said. ” Some industries. are not suited to the system.” Possibly not. But has there yet been any determined effort to work out in practice the modifications necessary to make it suit the special circumstances of particular trades? The over- coming of practical difficulties is a matter for resource and will-power, once the value of the underlying principle is realized. Conservatism in the new era must refute Anatole France’s mocking remark that moderate men are those who have only a moderate belief in moderate opinions.

And again, “The Trade Unions are against it”. Perhaps their Socialist leaders are, but battle has to be joined with them in any ease. That the great mass of the wage-earners is hostile can hardly be maintained, since the fact is that no political party has yet seriously addressed itself to the exposition of co-partnery in all its bearings. In any case, co-partnery is the ideal ground on which to fight Socialism, for it emphasizes the distinction, fundamental but neglected, between a property-owning democracy and the Socialist ideal, and if the Trade Union leaders hide from their followers the more excellent way, so much the worse, when the truth is discovered, for them and for their leadership.

(2) Of small ownership in land, only a word can be said. In principle, generally recognized to be a most powerful factor in the stability of the State and in the development of a democracy of character and intelligence, the policy of small holdings has greatly suffered in Great Britain from the methods which have been adopted. Extravagant expenditure on equipment and administration by Government departments or County Councils has been combined with demands for payments from the holder based upon the principle of making him pay rent for the land and in addition interest on the full cost of erecting the buildings. No private landowner gets an annual return if he lets his land, or a purchase price if he sells it, calculated in this way. The result has been that our State-constituted holdings have imposed on their cultivators burdens which no other agriculturists. in Britain have to bear. The re-settlement of the land of England, the development of intensive cultivation, the reconstitution of the rural community are matters so vital that every effort to devise sounder methods than those presently in operation must be made by Conservatism. And this is pre-eminently a problem which Conservative knowledge and resource can solve. Let it not be forgotten that the Wyndham Land Act was the last and greatest constructive work which Unionism did for Ireland.

(3) And agricultural co-operation. The foundation of modern agriculture throughout the world, the way to prosperity for the small cultivator and large farmer alike, it is inextricably bound up with the Conservative view of life, because it is essentially the means whereby in the cultivation of the soil the individual can be helped to help himself. On this there can safely be neither silence nor indifference. All that the State can do, all that the politician can say, should be said and done to spread a knowledge and assist the development of agricultural co-operation if in the new era Conservatism is prepared to give of its best to the nation.

Of more limited and special expressions of Conservative principle one alone can be mentioned here. The present method of assessing the income of the old-age pensioner, which penalizes the thrift he exercised in the days of his working-life, is the antithesis of Conservatism, and, while it endures, gives excuse for the adoption of the Socialist view that every citizen of pensionable age, whatever his private fortune may be, should have squandered on him the resources of the nation.

(4) But to pass to the Referendum — crown and apex of a constructive Conservatism in the new era. Accepted by Conservatives in the. Constitutional crisis of 1910-1911, its value and necessity is infinitely more obvious now. It was called for then to save the House of Lords, it is needed now to protect democracy. For if democracy, faced in the new era by Socialism as its scarcely-disguised enemy is, from a Constitutional point of view, to be made stable and safe, if its property and liberty is to be preserved, the people, in the last resort, must directly and for themselves decide their own fate. And for this duty they are ripe. Meantime, it needs only a blunder or two on the part of a Cabinet, a General Election dominated by passion or prejudice, and the flank of the Constitution is turned. The t9S1r of Conservatism in the new era would be only half done if the British democracy were to be denied a means of protection the value of which, even within the last few months, has been amply proved elsewhere.

And, in conclusion, whatever means be taken to stabilize democracy, this much is clear—that the Conservative Party cannot leave it a matter of guesswork what its outlook is “Democracy,” Lord Balfour once said, ” is government by explanation.” The mass of the people are profoundly perplexed by the paradox that Conservatism, in which they have so deep an instinctive belief, is apparently content to leave its view of life unexplained, its principles unstated, while Socialism, which they distrust exceedingly, is fearless and untiring in setting out its aims and ideals. For the moment instinct has won: but what will that avail unless Conservatism breaks its silence and makes clear to the nation that it, too, has a vision of the future—of a property-owning democracy, master of its own life, made four-square and secure and able therefore to withstand the shrill and angry gales which, in the new era’s uneasy dawn, sweep across the world of men?

Private Property: A Unionist Ideal

By Noel Skelton

2 May 1924, Page 6

In past issues of the Spectator, Mr. Strachey has expressed fears, obviously deep and sincere, as to the future of Unionism. It may be doubted whether his views are justified by the situation. They certainly do not express the mood or- the reasonable hopes of the rank and file of the party. Among these, indeed, there is a striking increase of interest and energy in the constituencies. It would be difficult to recall a defeat which has produced less depression. And it is not irrelevant to mention this, for the spirit of a party is an essential factor in its prospects.

Mr. Strachey’s argument — especially in his leading article, “The Unionist Party,” published on February 16th  — proceeds upon the line that, whereas a general Tariff has been “dropped,” the continuance of Mr. Baldwin as leader and the return of Mr. Austen Chamberlain and Lord Birkenhead — Protectionists both — to the counsels of the party will make the electorate feel that “Protection” is still the leading object of Unionism; that therefore “the left-centre voter,” whose defection is assumed to have caused his defeat of last December, will remain hostile, and that, in consequence, Socialism, will triumph at the next General Election. But it is safe to say that the next election will find the country in a very different mood than the last did. The actual formation of a Labour Government will make, indeed is making, if it has not already made, a strong revulsion of feeling in the left-centre voter—and in many other voters, too. The subsidy to agriculture—that brilliant improvization of the National Farmers’ Union—has received its quietus, and the underlying hostility to the’ farmer of the county towns has satisfied itself by success But was it the left-centre voter who voted against’- a Tariff, and will the restricted’ policy now adopted induce him to vote Socialist or crypto-Socialist? The section of the community who apparently: most feared a Tariff was one – whose general loyalty to Conservatism in England ‘is of king standing and in Scotland is constantly increasing. The small rentier, the shopkeeper, the merchant (and their wives) are natural Conservatives; but they were swept off their feet by fear of increased prices. Their scant appreciation of the national danger and ‘ personal distress and demoralization caused by widespread unemployment was the most tragic feature of the election. They fear now, however, something else, which they fear much more intensely and much more legitimately and they are determined to have nothing to do with Socialism or with any party which, for any reason, traffics with Socialist politicians. In fact, they have already returned to their allegiance, bringing with them many of their kind who up till now had remained Liberals. And, moreover, they have returned in a mood such as to make the Unionist path much more easy for the future. For these voters, far from being “left-centre,” are perhaps the most inclined to be stationary, if not reactionary, in their political outlook, and their new mood will enable Unionism to advance with more boldness than seemed possible to many when a stagnant, rigid Liberalism stood ready as a harbor of refuge to the backsliders. For middle-class Liberalism, of all ‘political creeds, has been the narrowest and least enlightened. But this port is closed to them: for they feel now that Liberalism is no protection against Socialism — a lesson which Mr. Lloyd George’s pre-War Socialism and-water might have already taught. No one would deny that amongst Conservatives there tends to be a section which dislikes change for its own sake—as well as a large non-party body of similar opinion.

But that body of opinion is alive now to the impracticability and folly of standing still, and when it moves — as move it is now prepared to—it will prefer to move with progressive Conservatism towards a property- owning democracy rather than towards the Sturm und Drang of Socialism of the maneuvers of a suspect Liberalism. And it is not the safeguarding of industries, or perhaps even a “general” Tariff, which will alter their new determination.

The real danger to Unionist prospects comes not from fear of Protection, but from the doubt lest the party should not be in earnest about social reforms: But that ‘ danger has been greatly reduced by the return of such statesmen as, for example, Sir Robert Home, to full participation in Unionist counsels.

Not, indeed, that it is a case of one or two individuals. The future depends upon Unionism as a whole being able to show a line of advance to the great body of wage-earners. Britain, unlike France; passed from political aristocracy to political democracy without the “disaster of revolution”. Can we make a similar advance in the economic sphere? It depends entirely upon Conservatism.

For in its principles, Conservatism holds the key of the situation. – It was not for nothing that the Conservative Party used to be called the “Party of Property.”

Private property is, so far as history gives us a clue, the foundation and sine qua non of all progressive civilizations. It follows that the extent -of the distribution of private property is the measure, on its economic side, of a civilization’s stability and success. Similarly, character and a sense of responsibility are rooted in a man’s possession of “something of his own”. A democracy without scope for the development of economic character and responsibility, cut off from private ownership, cannot be expected to understand the material ‘foundations of civilization. Moreover, it cannot stand. ‘Unless, then, by such means as profit-sharing – and industrial co-partnery and the wider distribution of the small ownership of land the Unionist Party can make property-owners of the present wage-earning classes, no hope can be given to the mass of the people that their economic status can be brought abreast of their political and their educational status. It will perhaps be a slow process; but great parties must take a long view, and if an objective is sufficiently important must not fear the toils of the march.

A property-owning democracy is, at any rate, a truly Conservative objective, and the Conservative Party will never fight for any policy out of harmony with its foundation principles. And such an objective once settled, and approved, the fears expressed by Mr. Strachey that any taint of Protection will sterilize Unionism lose, in the opinion of the present writer at least, much of their force. For it has told against Tariff Reform that it has seemed to many voters to be the sole constructive suggestion which Unionists had to make, and has, perhaps in consequence, acquired almost the character of a substitute for, instead of a part of, a general policy of improving the status of the wage- earner. Certainly many opponents have made haste to point out to the working classes that in the existing industrial system the lion’s share of any advantage would, in their opinion, fall to Capital rather than Labour.

But let the Unionist Party once make it clear that the elevation of the status of the wage-earner to that of a property-owner lies at the root of its social policy and a Tariff, whether general or by way of safeguarding threatened industries, will fall automatically into its place as one of the means—perhaps an essential condition precedent —to that end. “The State helps the citizen to help himself ” is the Unionists’ answer to ” The Socialist State must put the citizen in leading strings.” “Extend the distribution of private property and of the industrial wealth to be produced in the future ” is equally his reply to the Socialist order, ” Sap, weaken, tax, nationalize private property.” It is with the Conservative reply that the character and hopes of the British wage-earner are in consonance.

The hour indeed is struck for the advance of a democratic constructive progressive Conservatism. 1922 preserved Conservatism, 1928 opened its eyes, 1924 will give it at once the desire and the opportunity to do its much-needed work.


Иосиф Бродский: Размышления об Исчадии Ада

Joseph Brodsky

Joseph Brodsky

Полагаю, что в мировой истории не было убийцы, смерть которого оплакивали бы столь многие и столь искренне. Если количество плакавших еще легко объяснить величиной популяции и средствами информации (и тогда Мао, если он, конечно, умрет, займет первое место), то качество этих слез объяснить гораздо труднее.

20 лет назад мне было 13, я учился в школе, и нас всех согнали в актовый зал, велели стать на колени, и секретарь парторганизации — мужеподобная тетка с колодкой орденов на груди — заломив руки, крикнула нам со сцены: «Плачьте, дети, плачьте! Сталин умер!» — и сама первая запричитала в голос. Мы, делать нечего, зашмыгали носами, а потом мало-помалу и по-настоящему заревели. Зал плакал, президиум плакал, родители плакали, соседи плакали, из радио неслись «Marche Funèbre» Шопена и что-то из Бетховена. Вообще, кажется, в течение пяти дней по радио ничего, кроме траурной музыки, не передавали. Что до меня, то (тогда — к стыду, сейчас — к гордости) я не плакал, хотя стоял на коленях и шмыгал носом, как все. Скорее всего потому, что незадолго до этого я обнаружил в учебнике немецкого языка, взятом у приятеля, что «вождь» по-немецки — фюрер. Текст так и назывался: «Unser Führer Stalin». Фюрера я оплакивать не мог.

Возможно, повлияло также и то, что семья готовилась к отъезду. Ибо стало известно, что в результате «дела врачей» (в результате сомневаться не приходилось) всех евреев будут перемещать на Дальний Восток, чтоб тяжким трудом на благо своего социалистического отечества они могли искупить вину своих соплеменников: врачей-вредителей. Мы продали пианино, на котором я все равно не умел играть и которое было бы глупо тащить через всю страну — даже если б и разрешили; отца выгнали из армии, где он прослужил всю войну, и на работу нигде не брали; работала только мать, но и она держалась на волоске. Мы жили на ее зарплату и готовились к депортации, и по рукам ходило письмо, подписанное Эренбургом, Ботвинником и другими видными советскими евреями, которое гласило о великой вине евреев перед советской властью и которое со дня на день должно было появиться в «Правде».

Но в «Правде» появилось сообщение о смерти Сталина и о том, что смерть эта — всенародное горе. И люди заплакали. Но они плакали, я думаю, не потому, что хотели угодить «Правде», а потому, что со Сталиным была связана (или, лучше сказать, он связал себя с нею) целая эпоха. Пятилетки, конституция, победа на войне, послевоенное строительство, идея порядка — сколь бы кошмарным он ни был. Россия жила под Сталиным без малого 30 лет, почти в каждой комнате висел его портрет, он стал категорией сознания, частью быта, мы привыкли к его усам, к профилю, который считался «орлиным», к полувоенному френчу (ни мир, ни война), к патриархальной трубке, — как привыкают к портрету предка или к электрической лампочке. Византийская идея, что вся власть — от Бога, в нашем антирелигиозном государстве трансформировалась в идею взаимосвязи власти и природы, в чувство ее неизбежности, как четырех времен года. Люди взрослели, женились, разводились, рожали, старились, умирали, — и все время у них над головой висел портрет Сталина. Было от чего заплакать.

Вставал вопрос, как жить без Сталина. Ответа на него никто не знал. От человека в Кремле ожидать его было бессмысленно. Полагаю, что человек в Кремле вообще его дать неспособен. Ибо в Кремле — такое уж это место — речь всегда идет о полноте власти, и — до тех пор, пока речь идет именно об этом, — Сталин для человека в Кремле если и не плоть, то, во всяком случае, более, чем призрак. Мы все очень внимательно следили за эволюциями его трупа. Сначала труп был помещен в Мавзолей. После XX съезда он был оттуда изъят, предан кремации и в качестве урны с прахом вмурован в кремлевскую стену, где находится и сейчас. Потом — сравнительно недавно — рядом с урной был воздвигнут довольно скромный (по понятиям нашего времени) бюст. Если усматривать символический смысл во всех этих трансформациях — а его приходится усматривать, иначе каков же их смысл? — то можно сказать, что поначалу в Кремле доминировало намерение сохранить статус-кво, потом возобладало желание предать оный статус-кво — правда, частично — анафеме; затем анафему было решено — тоже частично — снять. То есть создавалось впечатление, что никто не знает, что делать с мертвецом. Но с мертвецом ли?

Физически, конечно, да; но психически? Тут, конечно, легко пуститься в рассуждения, что дело не в Сталине, но в системе, им порожденной или его породившей; что хотя России нужен был свой Нюрнбергский процесс, даже лучше, что его не было, ибо идея прощения (особенно неосознанная) выше, чем идея «око за око»; что технический прогресс рано или поздно все поставит на свои места, ибо даже тоталитарная система, если хочет быть жизнеспособной, должна перерасти в технократию; что вообще нас ждет конвергенция. ОК. Но в данном случае меня интересуют не архаичные или прогрессивные системы и их судьбы. Меня также не интересуют «тайны мадридского двора» и психология «сильных мира сего». Меня интересует моральный эффект сталинизма, точнее — тот погром, который он произвел в умах моих соотечественников и вообще в сознании людей данного столетия. Ибо, с моей точки зрения, сталинизм — это прежде всего система мышления и только потом технология власти, методы правления. Ибо — боюсь — архаичных систем мышления не существует.

Без малого 30 лет страной с почти 200-миллионным населением правил человек, которого одни считали преступником, другие — параноиком, третьи — восточным дикарем, которого, в сущности, еще можно перевоспитать, — но с которым и те, и другие, и третьи садились за один стол, вели переговоры и пожимали руку. Человек этот не знал ни одного иностранного языка, включая русский, на котором он писал с чудовищными грамматическими ошибками; но в книжных магазинах почти всего мира можно найти собрания его сочинений, написанные за него людьми, которые были умерщвлены за то, что выполнили эту работу, или остались в живых по той же самой причине. Человек этот имел самые смутные представления об истории (кроме «Принца» Макиавелли, бывшего его настольной книгой), географии, физике, химии; но его ученые, сидя под замком, все-таки сумели создать и Атомную и Водородную бомбы, по качеству ничем не уступавшие своим сестрам, рожденным в мире, именуемом свободным. Человек этот, не имевший никакого опыта в управлении корпорациями, тем не менее создал уникальный по величине аппарат секретной полиции, равно вызывавший ужас у школьника, заметившего, как по портрету вождя над его кроватью ползет клоп, и обливавшегося холодным потом при мысли, что это может увидеть его школьный учитель, и у бывшего деятеля Коминтерна, сочинявшего свои мемуары где-нибудь в дебрях Южной Америки. Он правил страной почти тридцать лет и все это время убивал. Он убивал своих соратников (что было не так уж несправедливо, ибо они сами были убийцами), и он убивал тех, кто убил этих соратников. Он убивал и жертв и их палачей. Потом он начал убивать целые категории людей — выражаясь его же языком: классы. Потом он занялся геноцидом. Количество людей, погибших в его лагерях, не поддается учету, как не поддается учету количество самих лагерей, в той же пропорции превосходящее количество лагерей Третьего Рейха, в которой СССР превосходит Германию территориально. В конце пятидесятых годов я сам работал на Дальнем Востоке и стрелял в обезумевших шатунов-медведей, привыкших питаться трупами из лагерных могил и теперь вымиравших оттого, что не могли вернуться к нормальной пишче. И все это время, пока он убивал, он строил. Лагеря, больницы, электростанции, металлургические гиганты, каналы, города и т. д., включая памятники самому себе. И постепенно все смешалось в этой огромной стране. И уже стало непонятно, кто строит, а кто убивает. Непонятно стало, кого любить, а кого бояться, кто творит Зло, а кто — Добро. Оставалось прийти к заключению, что все это — одно. Жить было возможно, но жить стало бессмысленно. Вот тогда-то из нашей нравственной почвы, обильно унавоженной идеей амбивалентности всего и всех, и возникло Двоемыслие.

Говоря «Двоемыслие», я имею в виду не знаменитый феномен «говорю-одно-думаю-другое-и-наоборот». Я также не имею в виду оруэлловскую характеристику. Я имею в виду отказ от нравственной иерархии, совершенный не в пользу иной иерархии, но в пользу Ничто. Я имею в виду то состояние ума, которое характеризуется формулой «это-плохо-но-в-общем-то-это-хорошо» (и — реже — наоборот). То есть я имею в виду потерю не только абсолютного, но и относительного нравственного критерия. То есть я имею в виду не взаимное уничтожение двух основных человеческих категорий — Зла и Добра — вследствие их борьбы, но их взаимное разложение вследствие сосуществования. Говоря точнее, я имею в виду их конвергенцию. Сказать, впрочем, что процесс этот проходил совершенно осознанно, означало бы зайти слишком далеко. Когда речь идет о человеческих существах, вообще лучше уклоняться, елико возможно, от всяких обобщений, и если я это себе позволяю, то потому, что судьбы в то время были предельно обобщены. Для большинства возникновение двойной ментальности происходило, конечно, не на абстрактном уровне, не на уровне осмысления, но на инстинктивном уровне, на уровне точечных ощущений, догадки, приходящей во сне. Для меньшинства же, конечно, все было ясно, ибо поэт, выполнявший социальный заказ воспеть вождя, продумывал свою задачу и подбирал слова, — следовательно, выбирал. Чиновник, от отношения которого к вещам зависела его шкура, выбирал тоже. И так далее. Для того чтобы совершить этот правильный выбор и творить это конвергентное Зло (или Добро), нужен был, конечно, волевой импульс, и тут на помощь человеку приходила официальная пропаганда с ее позитивным словарем и философией правоты большинства, а если он в нее не верил, — то просто страх. То, что происходило на уровне мысли, закреплялось на уровне инстинкта, и наоборот.

Я думаю, я понимаю, как все это произошло. Когда за Добром стоит Бог, а за Злом — Дьявол, между этими понятиями существует хотя бы чисто терминологическая разница. В современном же мире за Добром и за Злом стоит примерно одно: материя. Материя, как мы знаем, собственных нравственных качеств не имеет. Иными словами, Добро столь же материально, сколь и Зло, и мы приучились рассматривать их как материальные величины. Строительство — это Добро, разрушение — это Зло. Иными словами, и Добро и Зло суть состояния камня. Тенденция к воплощению идеала, к его материализации зашла слишком далеко, а именно: к идеализации материала. Это — история Пигмалиона и Галатеи, но, с моей точки зрения, есть нечто зловещее в одушевленном камне.

Может быть, можно сказать и еще точнее. В результате секуляризации сознания, прошедшей в глобальном масштабе, от отвергнутого христианства человеку в наследство достался словарь, как пользоваться которым он не знает и всякий раз поэтому импровизирует. Абсолютные понятия дегенерировали в просто слова, ставшие объектом частной интерпретации, если не вопросом произношения. То есть в лучшем случае условными категориями. С превращением же абсолютных понятий в условные категории в наше сознание мало-помалу внедрилась идея условности нашего существования. Идея, человеческой натуре очень родственная, ибо она избавляет всех и вся от какой бы то ни было ответственности. В этом и есть причина успеха тоталитарных систем: ибо они отвечают исконной потребности человеческого рода освободиться от всякой ответственности. И тот факт, что в этот век невероятных катастроф мы не смогли найти адекватной — ибо она тоже должна была бы быть невероятной — реакции на эти катастрофы, говорит о том, что мы приблизились к реализации этой утопии.

Я полагаю, мы живем в эпоху постхристианскую. Не знаю, когда она началась. Советский писатель Леонид Леонов предложил — в качестве подарка к одному из дней рождения Сталина — начать новое летоисчисление: со дня рождения Джугашвили. Не знаю, почему предложение это не было принято. Может, потому что Гитлер был моложе. Но дух времени он уловил правильно. Ибо оба эти исчадия Ада сделали первый шаг к осуществлению новой цели: к нравственному небытию. Убивать, чтобы строить, и строить, чтобы убивать, начали, конечно, не они, но именно они придали этому бизнесу столь гигантский размах, что затмили своих предшественников и отрезали у своих последователей — да и вообще у человеческих существ — пути к отступлению. В каком-то смысле они сожгли нравственные мосты. Умерщвление десятка-другого миллионов для человеческого восприятия есть не реальность, но условность, так же как и условной является цель этого умерщвления. Максимальная реакция, в такой ситуации возможная и (из-за инстинкта самосохранения) желаемая: шок, blank mind. Сталин и Гитлер дали первые сеансы этой терапии, но так же, как вор грабит не ради вчерашнего дня, следы их преступлений ведут в будущее.

Я не хочу рисовать апокалиптические картины; но если в будущем будут происходить убийства и вестись строительство, то конвергенция нравственных критериев плюс астрономические количества в списке жертв превратят нас и, главное, наших потомков в моральных мертвецов с христианской точки зрения и в счастливейших из смертных — с их собственной. Они, как говорил философ, окажутся по ту сторону Добра и Зла. Но — зачем же так сложно? просто по ту сторону Добра.

В этом смысле я не верю в десталинизацию. Я верю в нее как в перемену методов правления — вне зависимости оттого несомненного обстоятельства, что рецидивы будут случаться и можно будет ожидать не только реставрации сорокаметровых монументов, но и чего-нибудь похлеще. К чести нынешней кремлевской администрации можно сказать, что она не слишком увлечена гальванизацией этого трупа. Сталин появляется в квазиисторических фильмах или в домах грузин, которым от него досталось не меньше, если не больше, чем любому нацменьшинству в СССР, но которые таким образом — за неимением лучшего — подогревают свой национализм. Отставной агент госбезопасности или бывший военный, шофер в такси или функционер-пенсионер, конечно, скажут вам, что при Сталине «порядка было больше». Но все они тоскуют не столько по «железному орднунгу», сколько по своей ушедшей молодости или зрелости. В принципе же ни основная масса народа, ни партия имя вождя всуе не поминают. Слишком много насущных проблем, чтоб заниматься ретроспекцией. Им еще может воспользоваться как жупелом какая-нибудь правая группировка внутри партии, рвущаяся к кормушке, но, думаю, даже в случае удачного исхода жупел этот довольно быстро будет предан забвению. Будущего у сталинизма как у метода управления государством, по-моему, нет.

Тем страннее видеть эти орлиные черты в книжной витрине около London School of Economics, в Латинском квартале в Париже или на прилавке какого-нибудь американского кампуса, где он красуется вперемежку с Лениным, Троцким, Че Геварой, Мао и т. д.— всеми этими мелкими или крупными убийцами, у которых, вне зависимости от разницы их идеалов, есть одна общая черта: все они убивали. Что бы у них ни стояло в числителе, знаменатель у них тот же самый, общий; и сумма этой дроби даст такую сумму, что может смутить даже компьютер. Не знаю, что ищут все эти молодые люди в этих книгах, но если они действительно могут найти там что-то для себя, это означает только одно: что процесс нравственной кастрации homo sapiens, начатый насильно, продолжается добровольно и что сталинизм побеждает.

Сочинения Иосифа Бродского в 7 т. Т. 7. – СПб., 2001.

Эссе написано по-русски в 1973 году и опубликовано в английском переводе под названием «Reflections on a spawn of hell; Twenty years after death: The immortal tyrant» в «The New York Times Magazine» (March 4, 1973. P. 10, 66, 68, 70). Имя переводчика не указано, но, вероятно, это был Карл Проффер, либо Барри Рубин (Barry Rubin). Первоначальное авторское название эссе, как свидетельствуют материалы нью-йоркского архива поэта, было «Happy Birthday to You». Копия русской версии эссе сохранилась в архиве Бродского. Впервые по-русски эссе опубликовано в журнале «Новое литературное обозрение» (2000. № 45. С. 148-152). Две строки, отсутствующие в обнаруженной копии, восстановлены по английской публикации. 

George Orwell: The Lion and the Unicorn – Socialism and The English Genius

Part 1: England Your England


As I write, highly civilized human beings are flying overhead, trying to kill me.

They do not feel any enmity against me as an individual, nor I against them. They are ‘only doing their duty’, as the saying goes. Most of them, I have no doubt, are kind-hearted law-abiding men who would never dream of committing murder in private life. On the other hand, if one of them succeeds in blowing me to pieces with a well-placed bomb, he will never sleep any the worse for it. He is serving his country, which has the power to absolve him from evil.

One cannot see the modern world as it is unless one recognizes the overwhelming strength of patriotism, national loyalty. In certain circumstances it can break down, at certain levels of civilization it does not exist, but as a POSITIVE force there is nothing to set beside it. Christianity and international Socialism are as weak as straw in comparison with it. Hitler and Mussolini rose to power in their own countries very largely because they could grasp this fact and their opponents could not.

Also, one must admit that the divisions between nation and nation are founded on real differences of outlook. Till recently it was thought proper to pretend that all human beings are very much alike, but in fact anyone able to use his eyes knows that the average of human behaviour differs enormously from country to country. Things that could happen in one country could not happen in another. Hitler’s June purge, for instance, could not have happened in England. And, as western peoples go, the English are very highly differentiated. There is a sort of back-handed admission of this in the dislike which nearly all foreigners feel for our national way of life. Few Europeans can endure living in England, and even Americans often feel more at home in Europe.

When you come back to England from any foreign country, you have immediately the sensation of breathing a different air. Even in the first few minutes dozens of small things conspire to give you this feeling. The beer is bitterer, the coins are heavier, the grass is greener, the advertisements are more blatant. The crowds in the big towns, with their mild knobby faces, their bad teeth and gentle manners, are different from a European crowd. Then the vastness of England swallows you up, and you lose for a while your feeling that the whole nation has a single identifiable character. Are there really such things as nations? Are we not forty-six million individuals, all different? And the diversity of it, the chaos! The clatter of clogs in the Lancashire mill towns, the to-and-fro of the lorries on the Great North Road, the queues outside the Labour Exchanges, the rattle of pin-tables in the Soho pubs, the old maids hiking to Holy Communion through the mists of the autumn morning— all these are not only fragments, but CHARACTERISTIC fragments, of the English scene. How can one make a pattern out of this muddle?

But talk to foreigners, read foreign books or newspapers, and you are brought back to the same thought. Yes, there is something distinctive and recognizable in English civilization. It is a culture as individual as that of Spain. It is somehow bound up with solid breakfasts and gloomy Sundays, smoky towns and winding roads, green fields and red pillar-boxes. It has a flavour of its own. Moreover it is continuous, it stretches into the future and the past, there is something in it that persists, as in a living creature. What can the England of 1940 have in common with the England of 1840? But then, what have you in common with the child of five whose photograph your mother keeps on the mantelpiece? Nothing, except that you happen to be the same person.

And above all, it is YOUR civilization, it is you. However much you hate it or laugh at it, you will never be happy away from it for any length of time. The suet puddings and the red pillar-boxes have entered into your soul. Good or evil, it is yours, you belong to it, and this side the grave you will never get away from the marks that it has given you.

Meanwhile England, together with the rest of the world, is changing. And like everything else it can change only in certain directions, which up to a point can be foreseen. That is not to say that the future is fixed, merely that certain alternatives are possible and others not. A seed may grow or not grow, but at any rate a turnip seed never grows into a parsnip. It is therefore of the deepest importance to try and determine what England IS, before guessing what part England CAN PLAY in the huge events that are happening.


National characteristics are not easy to pin down, and when pinned down they often turn out to be trivialities or seem to have no connexion with one another. Spaniards are cruel to animals, Italians can do nothing without making a deafening noise, the Chinese are addicted to gambling. Obviously such things don’t matter in themselves. Nevertheless, nothing is causeless, and even the fact that Englishmen have bad teeth can tell something about the realities of English life.

Here are a couple of generalizations about England that would be accepted by almost all observers. One is that the English are not gifted artistically. They are not as musical as the Germans or Italians, painting and sculpture have never flourished in England as they have in France. Another is that, as Europeans go, the English are not intellectual. They have a horror of abstract thought, they feel no need for any philosophy or systematic ‘world-view’. Nor is this because they are ‘practical’, as they are so fond of claiming for themselves. One has only to look at their methods of town planning and water supply, their obstinate clinging to everything that is out of date and a nuisance, a spelling system that defies analysis, and a system of weights and measures that is intelligible only to the compilers of arithmetic books, to see how little they care about mere efficiency. But they have a certain power of acting without taking thought. Their world-famed hypocrisy—their double-faced attitude towards the Empire, for instance —is bound up with this. Also, in moments of supreme crisis the whole nation can suddenly draw together and act upon a species of instinct, really a code of conduct which is understood by almost everyone, though never formulated. The phrase that Hitler coined for the Germans, ‘a sleep-walking people’, would have been better applied to the English. Not that there is anything to be proud of in being called a sleep-walker.

But here it is worth noting a minor English trait which is extremely well marked though not often commented on, and that is a love of flowers. This is one of the first things that one notices when one reaches England from abroad, especially if one is coming from southern Europe. Does it not contradict the English indifference to the arts? Not really, because it is found in people who have no aesthetic feelings whatever. What it does link up with, however, is another English characteristic which is so much a part of us that we barely notice it, and that is the addiction to hobbies and spare-time occupations, the PRIVATENESS of English life. We are a nation of flower-lovers, but also a nation of stamp-collectors, pigeon-fanciers, amateur carpenters, coupon-snippers, darts-players, crossword-puzzle fans. All the culture that is most truly native centres round things which even when they are communal are not official—the pub, the football match, the back garden, the fireside and the ‘nice cup of tea’. The liberty of the individual is still believed in, almost as in the nineteenth century. But this has nothing to do with economic liberty, the right to exploit others for profit. It is the liberty to have a home of your own, to do what you like in your spare time, to choose your own amusements instead of having them chosen for you from above. The most hateful of all names in an English ear is Nosey Parker. It is obvious, of course, that even this purely private liberty is a lost cause. Like all other modern people, the English are in process of being numbered, labelled, conscripted, ‘co-ordinated’. But the pull of their impulses is in the other direction, and the kind of regimentation that can be imposed on them will be modified in consequence. No party rallies, no Youth Movements, no coloured shirts, no Jew-baiting or ‘spontaneous’ demonstrations. No Gestapo either, in all probability.

But in all societies the common people must live to some extent AGAINST the existing order. The genuinely popular culture of England is something that goes on beneath the surface, unofficially and more or less frowned on by the authorities. One thing one notices if one looks directly at the common people, especially in the big towns, is that they are not puritanical. They are inveterate gamblers, drink as much beer as their wages will permit, are devoted to bawdy jokes, and use probably the foulest language in the world. They have to satisfy these tastes in the face of astonishing, hypocritical laws (licensing laws, lottery acts, etc. etc.) which are designed to interfere with everybody but in practice allow everything to happen. Also, the common people are without definite religious belief, and have been so for centuries. The Anglican Church never had a real hold on them, it was simply a preserve of the landed gentry, and the Nonconformist sects only influenced minorities. And yet they have retained a deep tinge of Christian feeling, while almost forgetting the name of Christ. The power-worship which is the new religion of Europe, and which has infected the English intelligentsia, has never touched the common people. They have never caught up with power politics. The ‘realism’ which is preached in Japanese and Italian newspapers would horrify them. One can learn a good deal about the spirit of England from the comic coloured postcards that you see in the windows of cheap stationers’ shops. These things are a sort of diary upon which the English people have unconsciously recorded themselves. Their old-fashioned outlook, their graded snobberies, their mixture of bawdiness and hypocrisy, their extreme gentleness, their deeply moral attitude to life, are all mirrored there.

The gentleness of the English civilization is perhaps its most marked characteristic. You notice it the instant you set foot on English soil. It is a land where the bus conductors are good-tempered and the policemen carry no revolvers. In no country inhabited by white men is it easier to shove people off the pavement. And with this goes something that is always written off by European observers as ‘decadence’ or hypocrisy, the English hatred of war and militarism. It is rooted deep in history, and it is strong in the lower-middle class as well as the working class. Successive wars have shaken it but not destroyed it. Well within living memory it was common for ‘the redcoats’ to be booed at in the streets and for the landlords of respectable public houses to refuse to allow soldiers on the premises. In peace time, even when there are two million unemployed, it is difficult to fill the ranks of the tiny standing army, which is officered by the country gentry and a specialized stratum of the middle class, and manned by farm labourers and slum proletarians. The mass of the people are without military knowledge or tradition, and their attitude towards war is invariably defensive. No politician could rise to power by promising them conquests or military ‘glory’, no Hymn of Hate has ever made any appeal to them. In the last war the songs which the soldiers made up and sang of their own accord were not vengeful but humorous and mock-defeatist*. The only enemy they ever named was the sergeant-major.

  • For example:

‘I don’t want to join the bloody Army,

I don’t want to go unto the war;

I want no more to roam,

I’d rather stay at home,

Living on the earnings of a whore.

But it was not in that spirit that they fought.

(Author’s footnote.)

In England all the boasting and flag-wagging, the ‘Rule Britannia’ stuff, is done by small minorities. The patriotism of the common people is not vocal or even conscious. They do not retain among their historical memories the name of a single military victory. English literature, like other literatures, is full of battle-poems, but it is worth noticing that the ones that have won for themselves a kind of popularity are always a tale of disasters and retreats. There is no popular poem about Trafalgar or Waterloo, for instance. Sir John Moore’s army at Corunna, fighting a desperate rearguard action before escaping overseas (just like Dunkirk!) has more appeal than a brilliant victory. The most stirring battle-poem in English is about a brigade of cavalry which charged in the wrong direction. And of the last war, the four names which have really engraved themselves on the popular memory are Mons, Ypres, Gallipoli and Passchendaele, every time a disaster. The names of the great battles that finally broke the German armies are simply unknown to the general public.

The reason why the English anti-militarism disgusts foreign observers is that it ignores the existence of the British Empire. It looks like sheer hypocrisy. After all, the English have absorbed a quarter of the earth and held on to it by means of a huge navy. How dare they then turn round and say that war is wicked?

It is quite true that the English are hypocritical about their Empire. In the working class this hypocrisy takes the form of not knowing that the Empire exists. But their dislike of standing armies is a perfectly sound instinct. A navy employs comparatively few people, and it is an external weapon which cannot affect home politics directly. Military dictatorships exist everywhere, but there is no such thing as a naval dictatorship. What English people of nearly all classes loathe from the bottom of their hearts is the swaggering officer type, the jingle of spurs and the crash of boots. Decades before Hitler was ever heard of, the word ‘Prussian’ had much the same significance in England as ‘Nazi’ has today. So deep does this feeling go that for a hundred years past the officers of the British army, in peace time, have always worn civilian clothes when off duty.

One rapid but fairly sure guide to the social atmosphere of a country is the parade-step of its army. A military parade is really a kind of ritual dance, something like a ballet, expressing a certain philosophy of life. The goose-step, for instance, is one of the most horrible sights in the world, far more terrifying than a dive-bomber. It is simply an affirmation of naked power; contained in it, quite consciously and intentionally, is the vision of a boot crashing down on a face. Its ugliness is part of its essence, for what it is saying is ‘Yes, I am UGLY, and you daren’t laugh at me’, like the bully who makes faces at his victim. Why is the goose-step not used in England? There are, heaven knows, plenty of army officers who would be only too glad to introduce some such thing. It is not used because the people in the street would laugh. Beyond a certain point, military display is only possible in countries where the common people dare not laugh at the army. The Italians adopted the goose-step at about the time when Italy passed definitely under German control, and, as one would expect, they do it less well than the Germans. The Vichy government, if it survives, is bound to introduce a stiffer parade-ground discipline into what is left of the French army. In the British army the drill is rigid and complicated, full of memories of the eighteenth century, but without definite swagger; the march is merely a formalized walk. It belongs to a society which is ruled by the sword, no doubt, but a sword which must never be taken out of the scabbard.

And yet the gentleness of English civilization is mixed up with barbarities and anachronisms. Our criminal law is as out-of-date as the muskets in the Tower. Over against the Nazi Storm Trooper you have got to set that typically English figure, the hanging judge, some gouty old bully with his mind rooted in the nineteenth century, handing out savage sentences. In England people are still hanged by the neck and flogged with the cat o’ nine tails. Both of these punishments are obscene as well as cruel, but there has never been any genuinely popular outcry against them. People accept them (and Dartmoor, and Borstal) almost as they accept the weather. They are part of ‘the law’, which is assumed to be unalterable.

Here one comes upon an all-important English trait: the respect for constitutionalism and legality, the belief in ‘the law’ as something above the State and above the individual, something which is cruel and stupid, of course, but at any rate INCORRUPTIBLE.

It is not that anyone imagines the law to be just. Everyone knows that there is one law for the rich and another for the poor. But no one accepts the implications of this, everyone takes it for granted that the law, such as it is, will be respected, and feels a sense of outrage when it is not. Remarks like ‘They can’t run me in; I haven’t done anything wrong’, or ‘They can’t do that; it’s against the law’, are part of the atmosphere of England. The professed enemies of society have this feeling as strongly as anyone else. One sees it in prison-books like Wilfred Macartney’s WALLS HAVE MOUTHS or Jim Phelan’s JAIL JOURNEY, in the solemn idiocies that take place at the trials of conscientious objectors, in letters to the papers from eminent Marxist professors, pointing out that this or that is a ‘miscarriage of British justice’. Everyone believes in his heart that the law can be, ought to be, and, on the whole, will be impartially administered. The totalitarian idea that there is no such thing as law, there is only power, has never taken root. Even the intelligentsia have only accepted it in theory.

An illusion can become a half-truth, a mask can alter the expression of a face. The familiar arguments to the effect that democracy is ‘just the same as’ or ‘just as bad as’ totalitarianism never take account of this fact. All such arguments boil down to saying that half a loaf is the same as no bread. In England such concepts as justice, liberty and objective truth are still believed in. They may be illusions, but they are very powerful illusions. The belief in them influences conduct, national life is different because of them. In proof of which, look about you. Where are the rubber truncheons, where is the castor oil? The sword is still in the scabbard, and while it stays there corruption cannot go beyond a certain point. The English electoral system, for instance, is an all but open fraud. In a dozen obvious ways it is gerrymandered in the interest of the moneyed class. But until some deep change has occurred in the public mind, it cannot become COMPLETELY corrupt. You do not arrive at the polling booth to find men with revolvers telling you which way to vote, nor are the votes miscounted, nor is there any direct bribery. Even hypocrisy is a powerful safeguard. The hanging judge, that evil old man in scarlet robe and horse-hair wig, whom nothing short of dynamite will ever teach what century he is living in, but who will at any rate interpret the law according to the books and will in no circumstances take a money bribe, is one of the symbolic figures of England. He is a symbol of the strange mixture of reality and illusion, democracy and privilege, humbug and decency, the subtle network of compromises, by which the nation keeps itself in its familiar shape.


I have spoken all the while of ‘the nation’, ‘England’, ‘Britain’, as though forty-five million souls could somehow be treated as a unit. But is not England notoriously two nations, the rich and the poor? Dare one pretend that there is anything in common between people with £100,000 a year and people with £1 a week? And even Welsh and Scottish readers are likely to have been offended because I have used the word ‘England’ oftener than ‘Britain’, as though the whole population dwelt in London and the Home Counties and neither north nor west possessed a culture of its own.

One gets a better view of this question if one considers the minor point first. It is quite true that the so-called races of Britain feel themselves to be very different from one another. A Scotsman, for instance, does not thank you if you call him an Englishman. You can see the hesitation we feel on this point by the fact that we call our islands by no less than six different names, England, Britain, Great Britain, the British Isles, the United Kingdom and, in very exalted moments, Albion. Even the differences between north and south England loom large in our own eyes. But somehow these differences fade away the moment that any two Britons are confronted by a European. It is very rare to meet a foreigner, other than an American, who can distinguish between English and Scots or even English and Irish. To a Frenchman, the Breton and the Auvergnat seem very different beings, and the accent of Marseilles is a stock joke in Paris. Yet we speak of ‘France’ and ‘the French’, recognizing France as an entity, a single civilization, which in fact it is. So also with ourselves. Looked at from the outsider even the cockney and the Yorkshireman have a strong family resemblance.

And even the distinction between rich and poor dwindles somewhat when one regards the nation from the outside. There is no question about the inequality of wealth in England. It is grosser than in any European country, and you have only to look down the nearest street to see it. Economically, England is certainly two nations, if not three or four. But at the same time the vast majority of the people FEEL themselves to be a single nation and are conscious of resembling one another more than they resemble foreigners. Patriotism is usually stronger than class-hatred, and always stronger than any kind of internationalism. Except for a brief moment in 1920 (the ‘Hands off Russia’ movement) the British working class have never thought or acted internationally. For two and a half years they watched their comrades in Spain slowly strangled, and never aided them by even a single strike*. But when their own country (the country of Lord Nuffield and Mr Montagu Norman) was in danger, their attitude was very different. At the moment when it seemed likely that England might be invaded, Anthony Eden appealed over the radio for Local Defence Volunteers. He got a quarter of a million men in the first twenty-four hours, and another million in the subsequent month. One has only to compare these figures with, for instance, the number of conscientious objectors to see how vast is the strength of traditional loyalties compared with new ones.

  • It is true that they aided them to a certain extent with money. Still, the sums raised for the various aid-Spain funds would not equal five per cent of the turnover of the football pools during the same period. (Author’s footnote.)

In England patriotism takes different forms in different classes, but it runs like a connecting thread through nearly all of them. Only the Europeanized intelligentsia are really immune to it. As a positive emotion it is stronger in the middle class than in the upper class—the cheap public schools, for instance, are more given to patriotic demonstrations than the expensive ones—but the number of definitely treacherous rich men, the Laval-Quisling type, is probably very small. In the working class patriotism is profound, but it is unconscious. The working man’s heart does not leap when he sees a Union Jack. But the famous ‘insularity’ and ‘xenophobia’ of the English is far stronger in the working class than in the bourgeoisie. In all countries the poor are more national than the rich, but the English working class are outstanding in their abhorrence of foreign habits. Even when they are obliged to live abroad for years they refuse either to accustom themselves to foreign food or to learn foreign languages. Nearly every Englishman of working-class origin considers it effeminate to pronounce a foreign word correctly. During the war of 1914-18 the English working class were in contact with foreigners to an extent that is rarely possible. The sole result was that they brought back a hatred of all Europeans, except the Germans, whose courage they admired. In four years on French soil they did not even acquire a liking for wine. The insularity of the English, their refusal to take foreigners seriously, is a folly that has to be paid for very heavily from time to time. But it plays its part in the English mystique, and the intellectuals who have tried to break it down have generally done more harm than good. At bottom it is the same quality in the English character that repels the tourist and keeps out the invader.

Here one comes back to two English characteristics that I pointed out, seemingly at random, at the beginning of the last chapter. One is the lack of artistic ability. This is perhaps another way of saying that the English are outside the European culture. For there is one art in which they have shown plenty of talent, namely literature. But this is also the only art that cannot cross frontiers. Literature, especially poetry, and lyric poetry most of all, is a kind of family joke, with little or no value outside its own language-group. Except for Shakespeare, the best English poets are barely known in Europe, even as names. The only poets who are widely read are Byron, who is admired for the wrong reasons, and Oscar Wilde, who is pitied as a victim of English hypocrisy. And linked up with this, though not very obviously, is the lack of philosophical faculty, the absence in nearly all Englishmen of any need for an ordered system of thought or even for the use of logic.

Up to a point, the sense of national unity is a substitute for a ‘world-view’. Just because patriotism is all but universal and not even the rich are uninfluenced by it, there can be moments when the whole nation suddenly swings together and does the same thing, like a herd of cattle facing a wolf. There was such a moment, unmistakably, at the time of the disaster in France. After eight months of vaguely wondering what the war was about, the people suddenly knew what they had got to do: first, to get the army away from Dunkirk, and secondly to prevent invasion. It was like the awakening of a giant. Quick! Danger! The Philistines be upon thee, Samson! And then the swift unanimous action— and, then, alas, the prompt relapse into sleep. In a divided nation that would have been exactly the moment for a big peace movement to arise. But does this mean that the instinct of the English will always tell them to do the right thing? Not at all, merely that it will tell them to do the same thing. In the 1931 General Election, for instance, we all did the wrong thing in perfect unison. We were as single-minded as the Gadarene swine. But I honestly doubt whether we can say that we were shoved down the slope against our will.

It follows that British democracy is less of a fraud than it sometimes appears. A foreign observer sees only the huge inequality of wealth, the unfair electoral system, the governing-class control over the press, the radio and education, and concludes that democracy is simply a polite name for dictatorship. But this ignores the considerable agreement that does unfortunately exist between the leaders and the led. However much one may hate to admit it, it is almost certain that between 1931 and 1940 the National Government represented the will of the mass of the people. It tolerated slums, unemployment and a cowardly foreign policy. Yes, but so did public opinion. It was a stagnant period, and its natural leaders were mediocrities.

In spite of the campaigns of a few thousand left-wingers, it is fairly certain that the bulk of the English people were behind Chamberlain’s foreign policy. More, it is fairly certain that the same struggle was going on in Chamberlain’s mind as in the minds of ordinary people. His opponents professed to see in him a dark and wily schemer, plotting to sell England to Hitler, but it is far likelier that he was merely a stupid old man doing his best according to his very dim lights. It is difficult otherwise to explain the contradictions of his policy, his failure to grasp any of the courses that were open to him. Like the mass of the people, he did not want to pay the price either of peace or of war. And public opinion was behind him all the while, in policies that were completely incompatible with one another. It was behind him when he went to Munich, when he tried to come to an understanding with Russia, when he gave the guarantee to Poland, when he honoured it, and when he prosecuted the war half-heartedly. Only when the results of his policy became apparent did it turn against him; which is to say that it turned against its own lethargy of the past seven years. Thereupon the people picked a leader nearer to their mood, Churchill, who was at any rate able to grasp that wars are not won without fighting. Later, perhaps, they will pick another leader who can grasp that only Socialist nations can fight effectively.

Do I mean by all this that England is a genuine democracy? No, not even a reader of the DAILY TELEGRAPH could quite swallow that.

England is the most class-ridden country under the sun. It is a land of snobbery and privilege, ruled largely by the old and silly. But in any calculation about it one has got to take into account its emotional unity, the tendency of nearly all its inhabitants to feel alike and act together in moments of supreme crisis. It is the only great country in Europe that is not obliged to drive hundreds of thousands of its nationals into exile or the concentration camp. At this moment, after a year of war, newspapers and pamphlets abusing the Government, praising the enemy and clamouring for surrender are being sold on the streets, almost without interference. And this is less from a respect for freedom of speech than from a simple perception that these things don’t matter. It is safe to let a paper like PEACE NEWS be sold, because it is certain that ninety-five per cent of the population will never want to read it. The nation is bound together by an invisible chain. At any normal time the ruling class will rob, mismanage, sabotage, lead us into the muck; but let popular opinion really make itself heard, let them get a tug from below that they cannot avoid feeling, and it is difficult for them not to respond. The left-wing writers who denounce the whole of the ruling class as ‘pro-Fascist’ are grossly over-simplifying. Even among the inner clique of politicians who brought us to our present pass, it is doubtful whether there were any CONSCIOUS traitors. The corruption that happens in England is seldom of that kind. Nearly always it is more in the nature of self-deception, of the right hand not knowing what the left hand doeth. And being unconscious, it is limited. One sees this at its most obvious in the English press. Is the English press honest or dishonest? At normal times it is deeply dishonest. All the papers that matter live off their advertisements, and the advertisers exercise an indirect censorship over news. Yet I do not suppose there is one paper in England that can be straightforwardly bribed with hard cash. In the France of the Third Republic all but a very few of the newspapers could notoriously be bought over the counter like so many pounds of cheese. Public life in England has never been OPENLY scandalous. It has not reached the pitch of disintegration at which humbug can be dropped.

England is not the jewelled isle of Shakespeare’s much-quoted message, nor is it the inferno depicted by Dr Goebbels. More than either it resembles a family, a rather stuffy Victorian family, with not many black sheep in it but with all its cupboards bursting with skeletons. It has rich relations who have to be kow-towed to and poor relations who are horribly sat upon, and there is a deep conspiracy of silence about the source of the family income. It is a family in which the young are generally thwarted and most of the power is in the hands of irresponsible uncles and bedridden aunts. Still, it is a family. It has its private language and its common memories, and at the approach of an enemy it closes its ranks. A family with the wrong members in control—that, perhaps, is as near as one can come to describing England in a phrase.


Probably the battle of Waterloo was won on the playing-fields of Eton, but the opening battles of all subsequent wars have been lost there. One of the dominant facts in English life during the past three quarters of a century has been the decay of ability in the ruling class.

In the years between 1920 and 1940 it was happening with the speed of a chemical reaction. Yet at the moment of writing it is still possible to speak of a ruling class. Like the knife which has had two new blades and three new handles, the upper fringe of English society is still almost what it was in the mid nineteenth century. After 1832 the old land-owning aristocracy steadily lost power, but instead of disappearing or becoming a fossil they simply intermarried with the merchants, manufacturers and financiers who had replaced them, and soon turned them into accurate copies of themselves. The wealthy shipowner or cotton-miller set up for himself an alibi as a country gentleman, while his sons learned the right mannerisms at public schools which had been designed for just that purpose. England was ruled by an aristocracy constantly recruited from parvenus. And considering what energy the self-made men possessed, and considering that they were buying their way into a class which at any rate had a tradition of public service, one might have expected that able rulers could be produced in some such way.

And yet somehow the ruling class decayed, lost its ability, its daring, finally even its ruthlessness, until a time came when stuffed shirts like Eden or Halifax could stand out as men of exceptional talent. As for Baldwin, one could not even dignify him with the name of stuffed shirt. He was simply a hole in the air. The mishandling of England’s domestic problems during the nineteen-twenties had been bad enough, but British foreign policy between 1931 and 1939 is one of the wonders of the world. Why? What had happened? What was it that at every decisive moment made every British statesman do the wrong thing with so unerring an instinct?

The underlying fact was that the whole position of the moneyed class had long ceased to be justifiable. There they sat, at the centre of a vast empire and a world-wide financial network, drawing interest and profits and spending them—on what? It was fair to say that life within the British Empire was in many ways better than life outside it. Still, the Empire was underdeveloped, India slept in the Middle Ages, the Dominions lay empty, with foreigners jealously barred out, and even England was full of slums and unemployment. Only half a million people, the people in the country houses, definitely benefited from the existing system. Moreover, the tendency of small businesses to merge together into large ones robbed more and more of the moneyed class of their function and turned them into mere owners, their work being done for them by salaried managers and technicians. For long past there had been in England an entirely functionless class, living on money that was invested they hardly knew where, the ‘idle rich’, the people whose photographs you can look at in the TATLER and the BYSTANDER, always supposing that you want to. The existence of these people was by any standard unjustifiable. They were simply parasites, less useful to society than his fleas are to a dog.

By 1920 there were many people who were aware of all this. By 1930 millions were aware of it. But the British ruling class obviously could not admit to themselves that their usefulness was at an end. Had they done that they would have had to abdicate. For it was not possible for them to turn themselves into mere bandits, like the American millionaires, consciously clinging to unjust privileges and beating down opposition by bribery and tear-gas bombs. After all, they belonged to a class with a certain tradition, they had been to public schools where the duty of dying for your country, if necessary, is laid down as the first and greatest of the Commandments. They had to FEEL themselves true patriots, even while they plundered their countrymen. Clearly there was only one escape for them—into stupidity. They could keep society in its existing shape only by being UNABLE to grasp that any improvement was possible. Difficult though this was, they achieved it, largely by fixing their eyes on the past and refusing to notice the changes that were going on round them.

There is much in England that this explains. It explains the decay of country life, due to the keeping-up of a sham feudalism which drives the more spirited workers off the land. It explains the immobility of the public schools, which have barely altered since the eighties of the last century. It explains the military incompetence which has again and again startled the world. Since the fifties every war in which England has engaged has started off with a series of disasters, after which the situation has been saved by people comparatively low in the social scale. The higher commanders, drawn from the aristocracy, could never prepare for modern war, because in order to do so they would have had to admit to themselves that the world was changing. They have always clung to obsolete methods and weapons, because they inevitably saw each war as a repetition of the last. Before the Boer War they prepared for the Zulu War, before the 1914 for the Boer War, and before the present war for 1914. Even at this moment hundreds of thousands of men in England are being trained with the bayonet, a weapon entirely useless except for opening tins. It is worth noticing that the navy and, latterly, the air force, have always been more efficient than the regular army. But the navy is only partially, and the air force hardly at all, within the ruling-class orbit.

It must be admitted that so long as things were peaceful the methods of the British ruling class served them well enough. Their own people manifestly tolerated them. However unjustly England might be organized, it was at any rate not torn by class warfare or haunted by secret police. The Empire was peaceful as no area of comparable size has ever been. Throughout its vast extent, nearly a quarter of the earth, there were fewer armed men than would be found necessary by a minor Balkan state. As people to live under, and looking at them merely from a liberal, NEGATIVE standpoint, the British ruling class had their points. They were preferable to the truly modern men, the Nazis and Fascists. But it had long been obvious that they would be helpless against any serious attack from the outside.

They could not struggle against Nazism or Fascism, because they could not understand them. Neither could they have struggled against Communism, if Communism had been a serious force in western Europe. To understand Fascism they would have had to study the theory of Socialism, which would have forced them to realize that the economic system by which they lived was unjust, inefficient and out-of-date. But it was exactly this fact that they had trained themselves never to face. They dealt with Fascism as the cavalry generals of 1914 dealt with the machine-guns—by ignoring it. After years of aggression and massacres, they had grasped only one fact, that Hitler and Mussolini were hostile to Communism. Therefore, it was argued, they MUST be friendly to the British dividend-drawer. Hence the truly frightening spectacle of Conservative M.P.s wildly cheering the news that British ships, bringing food to the Spanish Republican government, had been bombed by Italian aeroplanes. Even when they had begun to grasp that Fascism was dangerous, its essentially revolutionary nature, the huge military effort it was capable of making, the sort of tactics it would use, were quite beyond their comprehension. At the time of the Spanish Civil War, anyone with as much political knowledge as can be acquired from a sixpenny pamphlet on Socialism knew that, if Franco won, the result would be strategically disastrous for England; and yet generals and admirals who had given their lives to the study of war were unable to grasp this fact. This vein of political ignorance runs right through English official life, through Cabinet ministers, ambassadors, consuls, judges, magistrates, policemen. The policeman who arrests the ‘red’ does not understand the theories the ‘red’ is preaching; if he did his own position as bodyguard of the moneyed class might seem less pleasant to him. There is reason to think that even military espionage is hopelessly hampered by ignorance of the new economic doctrines and the ramifications of the underground parties.

The British ruling class were not altogether wrong in thinking that Fascism was on their side. It is a fact that any rich man, unless he is a Jew, has less to fear from Fascism than from either Communism or democratic Socialism. One ought never to forget this, for nearly the whole of German and Italian propaganda is designed to cover it up. The natural instinct of men like Simon, Hoare, Chamberlain etc. was to come to an agreement with Hitler. But—and here the peculiar feature of English life that I have spoken of, the deep sense of national solidarity, comes in—they could only do so by breaking up the Empire and selling their own people into semi-slavery. A truly corrupt class would have done this without hesitation, as in France. But things had not gone that distance in England. Politicians who would make cringing speeches about ‘the duty of loyalty to our conquerors’ are hardly to be found in English public life. Tossed to and fro between their incomes and their principles, it was impossible that men like Chamberlain should do anything but make the worst of both worlds.

One thing that has always shown that the English ruling class are MORALLY fairly sound, is that in time of war they are ready enough to get themselves killed. Several dukes, earls and what nots were killed in the recent campaign in Flanders. That could not happen if these people were the cynical scoundrels that they are sometimes declared to be. It is important not to misunderstand their motives, or one cannot predict their actions. What is to be expected of them is not treachery, or physical cowardice, but stupidity, unconscious sabotage, an infallible instinct for doing the wrong thing. They are not wicked, or not altogether wicked; they are merely unteachable. Only when their money and power are gone will the younger among them begin to grasp what century they are living in.


The stagnation of the Empire in the between-war years affected everyone in England, but it had an especially direct effect upon two important sub-sections of the middle class. One was the military and imperialist middle class, generally nicknamed the Blimps, and the other the left-wing intelligentsia. These two seemingly hostile types, symbolic opposites— the half-pay colonel with his bull neck and diminutive brain, like a dinosaur, the highbrow with his domed forehead and stalk-like neck—are mentally linked together and constantly interact upon one another; in any case they are born to a considerable extent into the same families.

Thirty years ago the Blimp class was already losing its vitality. The middle-class families celebrated by Kipling, the prolific lowbrow families whose sons officered the army and navy and swarmed over all the waste places of the earth from the Yukon to the Irrawaddy, were dwindling before 1914. The thing that had killed them was the telegraph. In a narrowing world, more and more governed from Whitehall, there was every year less room for individual initiative. Men like Clive, Nelson, Nicholson, Gordon would find no place for themselves in the modern British Empire. By 1920 nearly every inch of the colonial empire was in the grip of Whitehall. Well-meaning, over-civilized men, in dark suits and black felt hats, with neatly rolled umbrellas crooked over the left forearm, were imposing their constipated view of life on Malaya and Nigeria, Mombasa and Mandalay. The one-time empire builders were reduced to the status of clerks, buried deeper and deeper under mounds of paper and red tape. In the early twenties one could see, all over the Empire, the older officials, who had known more spacious days, writhing impotently under the changes that were happening. From that time onwards it has been next door to impossible to induce young men of spirit to take any part in imperial administration. And what was true of the official world was true also of the commercial. The great monopoly companies swallowed up hosts of petty traders. Instead of going out to trade adventurously in the Indies one went to an office stool in Bombay or Singapore. And life in Bombay or Singapore was actually duller and safer than life in London. Imperialist sentiment remained strong in the middle class, chiefly owing to family tradition, but the job of administering the Empire had ceased to appeal. Few able men went east of Suez if there was any way of avoiding it.

But the general weakening of imperialism, and to some extent of the whole British morale, that took place during the nineteen-thirties, was partly the work of the left-wing intelligentsia, itself a kind of growth that had sprouted from the stagnation of the Empire.

It should be noted that there is now no intelligentsia that is not in some sense ‘left’. Perhaps the last right-wing intellectual was T. E. Lawrence. Since about 1930 everyone describable as an ‘intellectual’ has lived in a state of chronic discontent with the existing order. Necessarily so, because society as it was constituted had no room for him. In an Empire that was simply stagnant, neither being developed nor falling to pieces, and in an England ruled by people whose chief asset was their stupidity, to be ‘clever’ was to be suspect. If you had the kind of brain that could understand the poems of T. S. Eliot or the theories of Karl Marx, the higher-ups would see to it that you were kept out of any important job. The intellectuals could find a function for themselves only in the literary reviews and the left-wing political parties.

The mentality of the English left-wing intelligentsia can be studied in half a dozen weekly and monthly papers. The immediately striking thing about all these papers is their generally negative, querulous attitude, their complete lack at all times of any constructive suggestion. There is little in them except the irresponsible carping of people who have never been and never expect to be in a position of power. Another marked characteristic is the emotional shallowness of people who live in a world of ideas and have little contact with physical reality. Many intellectuals of the Left were flabbily pacifist up to 1935, shrieked for war against Germany in the years 1935-9, and then promptly cooled off when the war started. It is broadly though not precisely true that the people who were most ‘anti-Fascist’ during the Spanish Civil War are most defeatist now. And underlying this is the really important fact about so many of the English intelligentsia—their severance from the common culture of the country.

In intention, at any rate, the English intelligentsia are Europeanized. They take their cookery from Paris and their opinions from Moscow. In the general patriotism of the country they form a sort of island of dissident thought. England is perhaps the only great country whose intellectuals are ashamed of their own nationality. In left-wing circles it is always felt that there is something slightly disgraceful in being an Englishman and that it is a duty to snigger at every English institution, from horse racing to suet puddings. It is a strange fact, but it is unquestionably true that almost any English intellectual would feel more ashamed of standing to attention during ‘God save the King’ than of stealing from a poor box. All through the critical years many left-wingers were chipping away at English morale, trying to spread an outlook that was sometimes squashily pacifist, sometimes violently pro-Russian, but always anti-British. It is questionable how much effect this had, but it certainly had some. If the English people suffered for several years a real weakening of morale, so that the Fascist nations judged that they were ‘decadent’ and that it was safe to plunge into war, the intellectual sabotage from the Left was partly responsible. Both the NEW STATESMAN and the NEWS CHRONICLE cried out against the Munich settlement, but even they had done something to make it possible. Ten years of systematic Blimp-baiting affected even the Blimps themselves and made it harder than it had been before to get intelligent young men to enter the armed forces. Given the stagnation of the Empire, the military middle class must have decayed in any case, but the spread of a shallow Leftism hastened the process.

It is clear that the special position of the English intellectuals during the past ten years, as purely NEGATIVE creatures, mere anti-Blimps, was a by-product of ruling-class stupidity. Society could not use them, and they had not got it in them to see that devotion to one’s country implies ‘for better, for worse’. Both Blimps and highbrows took for granted, as though it were a law of nature, the divorce between patriotism and intelligence. If you were a patriot you read BLACKWOOD’S MAGAZINE and publicly thanked God that you were ‘not brainy’. If you were an intellectual you sniggered at the Union Jack and regarded physical courage as barbarous. It is obvious that this preposterous convention cannot continue. The Bloomsbury highbrow, with his mechanical snigger, is as out-of-date as the cavalry colonel. A modern nation cannot afford either of them. Patriotism and intelligence will have to come together again. It is the fact that we are fighting a war, and a very peculiar kind of war, that may make this possible.


One of the most important developments in England during the past twenty years has been the upward and downward extension of the middle class. It has happened on such a scale as to make the old classification of society into capitalists, proletarians and petit bourgeois (small property-owners) almost obsolete.

England is a country in which property and financial power are concentrated in very few hands. Few people in modern England OWN anything at all, except clothes, furniture and possibly a house. The peasantry have long since disappeared, the independent shopkeeper is being destroyed, the small businessman is diminishing in numbers. But at the same time modern industry is so complicated that it cannot get along without great numbers of managers, salesmen, engineers, chemists and technicians of all kinds, drawing fairly large salaries. And these in turn call into being a professional class of doctors, lawyers, teachers, artists, etc. etc. The tendency of advanced capitalism has therefore been to enlarge the middle class and not to wipe it out as it once seemed likely to do.

But much more important than this is the spread of middle-class ideas and habits among the working class. The British working class are now better off in almost all ways than they were thirty years ago. This is partly due to the efforts of the trade unions, but partly to the mere advance of physical science. It is not always realized that within rather narrow limits the standard of life of a country can rise without a corresponding rise in real wages. Up to a point, civilization can lift itself up by its boot-tags. However unjustly society is organized, certain technical advances are bound to benefit the whole community, because certain kinds of goods are necessarily held in common. A millionaire cannot, for example, light the streets for himself while darkening them for other people. Nearly all citizens of civilized countries now enjoy the use of good roads, germ-free water, police protection, free libraries and probably free education of a kind. Public education in England has been meanly starved of money, but it has nevertheless improved, largely owing to the devoted efforts of the teachers, and the habit of reading has become enormously more widespread. To an increasing extent the rich and the poor read the same books, and they also see the same films and listen to the same radio programmes. And the differences in their way of life have been diminished by the mass-production of cheap clothes and improvements in housing. So far as outward appearance goes, the clothes of rich and poor, especially in the case of women, differ far less than they did thirty or even fifteen years ago. As to housing, England still has slums which are a blot on civilization, but much building has been done during the past ten years, largely by the local authorities. The modern council house, with its bathroom and electric light, is smaller than the stockbroker’s villa, but it is recognizably the same kind of house, which the farm labourer’s cottage is not. A person who has grown up in a council housing estate is likely to be—indeed, visibly is— more middle class in outlook than a person who has grown up in a slum.

The effect of all this is a general softening of manners. It is enhanced by the fact that modern industrial methods tend always to demand less muscular effort and therefore to leave people with more energy when their day’s work is done. Many workers in the light industries are less truly manual labourers than is a doctor or a grocer. In tastes, habits, manners and outlook the working class and the middle class are drawing together. The unjust distinctions remain, but the real differences diminish. The old-style ‘proletarian’—collarless, unshaven and with muscles warped by heavy labour—still exists, but he is constantly decreasing in numbers; he only predominates in the heavy-industry areas of the north of England.

After 1918 there began to appear something that had never existed in England before: people of indeterminate social class. In 1910 every human being in these islands could be ‘placed’ in an instant by his clothes, manners and accent. That is no longer the case. Above all, it is not the case in the new townships that have developed as a result of cheap motor cars and the southward shift of industry. The place to look for the germs of the future England is in light-industry areas and along the arterial roads. In Slough, Dagenham, Barnet, Letchworth, Hayes—everywhere, indeed, on the outskirts of great towns—the old pattern is gradually changing into something new. In those vast new wildernesses of glass and brick the sharp distinctions of the older kind of town, with its slums and mansions, or of the country, with its manor-houses and squalid cottages, no longer exist. There are wide gradations of income, but it is the same kind of life that is being lived at different levels, in labour-saving flats or council houses, along the concrete roads and in the naked democracy of the swimming-pools. It is a rather restless, cultureless life, centring round tinned food, PICTURE POST, the radio and the internal combustion engine. It is a civilization in which children grow up with an intimate knowledge of magnetoes and in complete ignorance of the Bible. To that civilization belong the people who are most at home in and most definitely OF the modern world, the technicians and the higher-paid skilled workers, the airmen and their mechanics, the radio experts, film producers, popular journalists and industrial chemists. They are the indeterminate stratum at which the older class distinctions are beginning to break down.

This war, unless we are defeated, will wipe out most of the existing class privileges. There are every day fewer people who wish them to continue. Nor need we fear that as the pattern changes life in England will lose its peculiar flavour. The new red cities of Greater London are crude enough, but these things are only the rash that accompanies a change. In whatever shape England emerges from the war it will be deeply tinged with the characteristics that I have spoken of earlier. The intellectuals who hope to see it Russianized or Germanized will be disappointed. The gentleness, the hypocrisy, the thoughtlessness, the reverence for law and the hatred of uniforms will remain, along with the suet puddings and the misty skies. It needs some very great disaster, such as prolonged subjugation by a foreign enemy, to destroy a national culture. The Stock Exchange will be pulled down, the horse plough will give way to the tractor, the country houses will be turned into children’s holiday camps, the Eton and Harrow match will be forgotten, but England will still be England, an everlasting animal stretching into the future and the past, and, like all living things, having the power to change out of recognition and yet remain the same.

Part Two: Shopkeepers at War


I began this book to the tune of German bombs, and I begin this second chapter in the added racket of the barrage. The yellow gunflashes are lighting the sky, the splinters are rattling on the housetops, and London Bridge is falling down, falling down, falling down. Anyone able to read a map knows that we are in deadly danger. I do not mean that we are beaten or need be beaten. Almost certainly the outcome depends on our own will. But at this moment we are in the soup, full fathom five, and we have been brought there by follies which we are still committing and which will drown us altogether if we do not mend our ways quickly.

What this war has demonstrated is that private capitalismthat is, an economic system in which land, factories, mines and transport are owned privately and operated solely for profit—DOES NOT WORK. It cannot deliver the goods. This fact had been known to millions of people for years past, but nothing ever came of it, because there was no real urge from below to alter the system, and those at the top had trained themselves to be impenetrably stupid on just this point. Argument and propaganda got one nowhere. The lords of property simply sat on their bottoms and proclaimed that all was for the best. Hitler’s conquest of Europe, however, was a PHYSICAL debunking of capitalism. War, for all its evil, is at any rate an unanswerable test of strength, like a try-your-grip machine. Great strength returns the penny, and there is no way of faking the result.

When the nautical screw was first invented, there was a controversy that lasted for years as to whether screw-steamers or paddle-steamers were better. The paddle-steamers, like all obsolete things, had their champions, who supported them by ingenious arguments. Finally, however, a distinguished admiral tied a screw-steamer and a paddlesteamer of equal horse-power stern to stern and set their engines running. That settled the question once and for all. And it was something similar that happened on the fields of Norway and of Flanders. Once and for all it was proved that a planned economy is stronger than a planless one. But it is necessary here to give some kind of definition to those much-abused words, Socialism and Fascism.

Socialism is usually defined as “common ownership of the means of production”. Crudely: the State, representing the whole nation, owns everything, and everyone is a State employee. This does NOT mean that people are stripped of private possessions such as clothes and furniture, but it DOES mean that all productive goods, such as land, mines, ships and machinery, are the property of the State. The State is the sole large-scale producer. It is not certain that Socialism is in all ways superior to capitalism, but it is certain that, unlike capitalism, it can solve the problems of production and consumption. At normal times a capitalist economy can never consume all that it produces, so that there is always a wasted surplus (wheat burned in furnaces, herrings dumped back into the sea etc etc) and always unemployment. In time of war, on the other hand, it has difficulty in producing all that it needs, because nothing is produced unless someone sees his way to making a profit out of it. In a Socialist economy these problems do not exist. The State simply calculates what goods will be needed and does its best to produce them. Production is only limited by the amount of labour and raw materials. Money, for internal purposes, ceases to be a mysterious all-powerful thing and becomes a sort of coupon or ration-ticket, issued in sufficient quantities to buy up such consumption goods as may be available at the moment.

However, it has become clear in the last few years that “common ownership of the means of production” is not in itself a sufficient definition of Socialism. One must also add the following: approximate equality of incomes (it need be no more than approximate), political democracy, and abolition of all hereditary privilege, especially in education. These are simply the necessary safeguards against the reappearance of a classsystem. Centralised ownership has very little meaning unless the mass of the people are living roughly upon an equal level, and have some kind of control over the government. “The State” may come to mean no more than a self-elected political party, and oligarchy and privilege can return, based on power rather than on money.

But what then is Fascism?

Fascism, at any rate the German version, is a form of capitalism that borrows from Socialism just such features as will make it efficient for war purposes. Internally, Germany has a good deal in common with a Socialist state. Ownership has never been abolished, there are still capitalists and workers, and—this is the important point, and the real reason why rich men all over the world tend to sympathise with Fascism—generally speaking the same people are capitalists and the same people workers as before the Nazi revolution. But at the same time the State, which is simply the Nazi Party, is in control of everything. It controls investment, raw materials, rates of interest, working hours, wages. The factory owner still owns his factory, but he is for practical purposes reduced to the status of a manager. Everyone is in effect a State employee, though the salaries vary very greatly. The mere EFFICIENCY of such a system, the elimination of waste and obstruction, is obvious. In seven years it has built up the most powerful war machine the world has ever seen.

But the idea underlying Fascism is irreconcilably different from that which underlies Socialism. Socialism aims, ultimately, at a world-state of free and equal human beings. It takes the equality of human rights for granted. Nazism assumes just the opposite. The driving force behind the Nazi movement is the belief in human INEQUALITY, the superiority of Germans to all other races, the right of Germany to rule the world. Outside the German Reich it does not recognise any obligations. Eminent Nazi professors have “proved” over and over again that only nordic man is fully human, have even mooted the idea that nonnordic peoples (such as ourselves) can interbreed with gorillas! Therefore, while a species of war-Socialism exists within the German state, its attitude towards conquered nations is frankly that of an exploiter. The function of the Czechs, Poles, French, etc is simply to produce such goods as Germany may need, and get in return just as little as will keep them from open rebellion. If we are conquered, our job will probably be to manufacture weapons for Hitler’s forthcoming wars with Russia and America. The Nazis aim, in effect, at setting up a kind of caste system, with four main castes corresponding rather closely to those of the Hindu religion. At the top comes the Nazi party, second come the mass of the German people, third come the conquered European populations. Fourth and last are to come the coloured peoples, the “semi-apes” as Hitler calls them, who are to be reduced quite openly to slavery.

However horrible this system may seem to us, IT WORKS. It works because it is a planned system geared to a definite purpose, worldconquest, and not allowing any private interest, either of capitalist or worker, to stand in its way. British capitalism does not work, because it is a competitive system in which private profit is and must be the main objective. It is a system in which all the forces are pulling in opposite directions and the interests of the individual are as often as not totally opposed to those of the State.

All through the critical years British capitalism, with its immense industrial plant and its unrivalled supply of skilled labour, was unequal to the strain of preparing for war. To prepare for war on the modern scale you have got to divert the greater part of your national income to armaments, which means cutting down on consumption goods. A bombing plane, for instance, is equivalent in price to fifty small motor cars, or eighty thousand pairs of silk stockings, or a million loaves of bread. Clearly you can’t have MANY bombing planes without lowering the national standard of life. It is guns or butter, as Marshal Goering remarked. But in Chamberlain’s England the transition could not be made. The rich would not face the necessary taxation, and while the rich are still visibly rich it is not possible to tax the poor very heavily either. Moreover, so long as PROFIT was the main object the manufacturer had no incentive to change over from consumption goods to armaments. A businessman’s first duty is to his shareholders. Perhaps England needs tanks, but perhaps it pays better to manufacture motor cars. To prevent war material from reaching the enemy is common sense, but to sell in the highest market is a business duty. Right at the end of August 1939 the British dealers were tumbling over one another in their eagerness to sell Germany tin, rubber, copper and shellac-and this in the clear, certain knowledge that war was going to break out in a week or two. It was about as sensible as selling somebody a razor to cut your throat with. But it was “good business”.

And now look at the results. After 1934 it was known that Germany was rearming. After 1936 everyone with eyes in his head knew that war was coming. After Munich it was merely a question of how soon the war would begin. In September 1939 war broke out. EIGHT MONTHS LATER it was discovered that, so far as equipment went, the British army was barely beyond the standard of 1918. We saw our soldiers fighting their way desperately to the coast, with one aeroplane against three, with rifles against tanks, with bayonets against tommy-guns. There were not even enough revolvers to supply all the officers. After a year of war the regular army was still short of 300,000 tin hats. There had even, previously, been a shortage of uniforms—this in one of the greatest woollen-goods producing countries in the world!

What had happened was that the whole moneyed class, unwilling to face a change in their way of life, had shut their eyes to the nature of Fascism and modern war. And false optimism was fed to the general public by the gutter press, which lives on its advertisements and is therefore interested in keeping trade conditions normal. Year after year the Beaverbrook press assured us in huge headlines that THERE WILL BE NO WAR, and as late as the beginning of 1939 Lord Rothermere was describing Hitler as “a great gentleman”. And while England in the moment of disaster proved to be short of every war material except ships, it is not recorded that there was any shortage of motor cars, fur coats, gramophones, lipstick, chocolates or silk stockings. And dare anyone pretend that the same tug-of-war between private profit and public necessity is not still continuing? England fights for her life, but business must fight for profits. You can hardly open a newspaper without seeing the two contradictory processes happening side by side. On the very same page you will find the Government urging you to save and the seller of some useless luxury urging you to spend. Lend to Defend, but Guinness is Good for You. Buy a Spitfire, but also buy Haig and Haig, Pond’s Face Cream and Black Magic Chocolates.

But one thing gives hope—the visible swing in public opinion. If we can survive this war, the defeat in Flanders will turn out to have been one of the great turning-points in English history. In that spectacular disaster the working class, the middle class and even a section of the business community could see the utter rottenness of private capitalism. Before that the case against capitalism had never been PROVED. Russia, the only definitely Socialist country, was backward and far away. All criticism broke itself against the rat-trap faces of bankers and the brassy laughter of stockbrokers. Socialism? Ha! ha! ha! Where’s the money to come from? Ha! ha! ha! The lords of property were firm in their seats, and they knew it. But after the French collapse there came something that could not be laughed away, something that neither chequebooks nor policemen were any use against-the bombing. Zweee—BOOM! What’s that? Oh, only a bomb on the Stock Exchange. Zweee—BOOM! Another acre of somebody’s valuable slum-property gone west. Hitler will at any rate go down in history as the man who made the City of London laugh on the wrong side of its face. For the first time in their lives the comfortable were uncomfortable, the professional optimists had to admit that there was something wrong. It was a great step forward. From that time onwards the ghastly job of trying to convince artificially stupefied people that a planned economy might be better than a free-for-all in which the worst man wins-that job will never be quite so ghastly again.


The difference between Socialism and capitalism is not primarily a difference of technique. One cannot simply change from one system to the other as one might install a new piece of machinery in a factory, and then carry on as before, with the same people in positions of control. Obviously there is also needed a complete shift of power. New blood, new men, new ideas—in the true sense of the word, a revolution.

I have spoken earlier of the soundness and homogeneity of England, the patriotism that runs like a connecting thread through almost all classes. After Dunkirk anyone who had eyes in his head could see this. But it is absurd to pretend that the promise of that moment has been fulfilled. Almost certainly the mass of the people are now ready for the vast changes that are necessary; but those changes have not even begun to happen.

England is a family with the wrong members in control. Almost entirely we are governed by the rich, and by people who step into positions of command by right of birth. Few if any of these people are consciously treacherous, some of them are not even fools, but as a class they are quite incapable of leading us to victory. They could not do it, even if their material interests did not constantly trip them up. As I pointed out earlier, they have been artificially stupefied. Quite apart from anything else, the rule of money sees to it that we shall be governed largely by the old—that is, by people utterly unable to grasp what age they are living in or what enemy they are fighting. Nothing was more desolating at the beginning of this war than the way in which the whole of the older generation conspired to pretend that it was the war of 1914-18 over again. All the old duds were back on the job, twenty years older, with the skull plainer in their faces. Ian Hay was cheering up the troops, Belloc was writing articles on strategy, Maurois doing broadcasts, Bairnsfather drawing cartoons. It was like a tea-party of ghosts. And that state of affairs has barely altered. The shock of disaster brought a few able men like Bevin to the front, but in general we are still commanded by people who managed to live through the years 1931-9 without even discovering that Hitler was dangerous. A generation of the unteachable is hanging upon us like a necklace of corpses.

As soon as one considers any problem of this war—and it does not matter whether it is the widest aspect of strategy or the tiniest detail of home organisation—one sees that the necessary moves cannot be made while the social structure of England remains what it is. Inevitably, because of their position and upbringing, the ruling class are fighting for their own privileges, which cannot possibly be reconciled with the public interest. It is a mistake to imagine that war aims, strategy, propaganda and industrial organisation exist in watertight compartments. All are interconnected. Every strategic plan, every tactical method, even every weapon will bear the stamp of the social system that produced it. The British ruling class are fighting against Hitler, whom they have always regarded and whom some of them still regard as their protector against Bolshevism. That does not mean that they will deliberately sell out; but it does mean that at every decisive moment they are likely to falter, pull their punches, do the wrong thing.

Until the Churchill Government called some sort of halt to the process, they have done the wrong thing with an unerring instinct ever since 1931. They helped Franco to overthrow the Spanish Government, although anyone not an imbecile could have told them that a Fascist Spain would be hostile to England. They fed Italy with war materials all through the winter of 1939-40, although it was obvious to the whole world that the Italians were going to attack us in the spring. For the sake of a few hundred thousand dividenddrawers they are turning India from an ally into an enemy. Moreover, so long as the moneyed classes remain in control, we cannot develop any but a DEFENSIVE strategy. Every victory means a change in the STATUS QUO. How can we drive the Italians out of Abyssinia without rousing echoes among the coloured peoples of our own Empire? How can we even smash Hitler without the risk of bringing the German Socialists and Communists into power? The left-wingers who wail that “this is a capitalist war” and that “British Imperialism” is fighting for loot have got their heads screwed on backwards. The last thing the British moneyed class wish for is to acquire fresh territory. It would simply be an embarrassment. Their war aim (both unattainable and unmentionable) is simply to hang on to what they have got.

Internally, England is still the rich man’s Paradise. All talk of “equality of sacrifice” is nonsense. At the same time as factoryworkers are asked to put up with longer hours, advertisements for “Butler. One in family, eight in staff” are appearing in the press. The bombed-out populations of the East End go hungry and homeless while wealthier victims simply step into their cars and flee to comfortable country houses. The Home Guard swells to a million men in a few weeks, and is deliberately organised from above in such a way that only people with private incomes can hold positions of command. Even the rationing system is so arranged that it hits the poor all the time, while people with over £2,000 a year are practically unaffected by it. Everywhere privilege is squandering good will. In such circumstances even propaganda becomes almost impossible. As attempts to stir up patriotic feeling, the red posters issued by the Chamberlain Government at the beginning of the war broke all depth-records. Yet they could not have been much other than they were, for how could Chamberlain and his followers take the risk of rousing strong popular feeling AGAINST FASCISM? Anyone who was genuinely hostile to Fascism must also be opposed to Chamberlain himself and to all the others who had helped Hitler into power. So also with external propaganda. In all Lord Halifax’s speeches there is not one concrete proposal for which a single inhabitant of Europe would risk the top joint of his little finger. For what war-aim can Halifax, or anyone like him, conceivably have, except to put the clock back to 1933?

It is only by revolution that the native genius of the English people can be set free. Revolution does not mean red flags and street fighting, it means a fundamental shift of power. Whether it happens with or without bloodshed is largely an accident of time and place. Nor does it mean the dictatorship of a single class. The people in England who grasp what changes are needed and are capable of carrying them through are not confined to any one class, though it is true that very few people with over £2,000 a year are among them. What is wanted is a conscious open revolt by ordinary people against inefficiency, class privilege and the rule of the old. It is not primarily a question of change of government. British governments do, broadly speaking, represent the will of the people, and if we alter our structure from below we shall get the government we need. Ambassadors, generals, officials and colonial administrators who are senile or pro-Fascist are more dangerous than Cabinet ministers whose follies have to be committed in public. Right through our national life we have got to fight against privilege, against the notion that a half-witted public-schoolboy is better fitted for command than an intelligent mechanic. Although there are gifted and honest INDIVIDUALS among them, we have got to break the grip of the moneyed class as a whole. England has got to assume its real shape. The England that is only just beneath the surface, in the factories and the newspaper offices, in the aeroplanes and the submarines, has got to take charge of its own destiny.

In the short run, equality of sacrifice, “war-Communism”, is even more important than radical economic changes. It is very necessary that industry should be nationalised, but it is more urgently necessary that such monstrosities as butlers and “private incomes” should disappear forthwith. Almost certainly the main reason why the Spanish Republic could keep up the fight for two and a half years against impossible odds was that there were no gross contrasts of wealth. The people suffered horribly, but they all suffered alike. When the private soldier had not a cigarette, the general had not one either. Given equality of sacrifice, the morale of a country like England would probably be unbreakable. But at present we have nothing to appeal to except traditional patriotism, which is deeper here than elsewhere, but is not necessarily bottomless. At some point or another you have got to deal with the man who says “I should be no worse off under Hitler”. But what answer can you give him—that is, what answer that you can expect him to listen to—while common soldiers risk their lives for two and sixpence a day, and fat women ride about in Rolls-Royce cars, nursing pekineses?

It is quite likely that this war will last three years. It will mean cruel overwork, cold dull winters, uninteresting food, lack of amusements, prolonged bombing. It cannot but lower the general standard of living, because the essential act of war is to manufacture armaments instead of consumable goods. The working class will have to suffer terrible things. And they WILL suffer them, almost indefinitely, provided that they know what they are fighting for. They are not cowards, and they are not even internationally minded. They can stand all that the Spanish workers stood, and more. But they will want some kind of proof that a better life is ahead for themselves and their children. The one sure earnest of that is that when they are taxed and overworked they shall see that the rich are being hit even harder. And if the rich squeal audibly, so much the better.

We can bring these things about, if we really want to. It is not true that public opinion has no power in England. It never makes itself heard without achieving something; it has been responsible for most of the changes for the better during the past six months. But we have moved with glacier-like slowness, and we have learned only from disasters. It took the fall of Paris to get rid of Chamberlain and the unnecessary suffering of scores of thousands of people in the East End to get rid or partially rid of Sir John Anderson. It is not worth losing a battle in order to bury a corpse. For we are fighting against swift evil intelligences, and time presses, and

history to the defeated

May say Alas! but cannot alter or pardon.


During the last six months there has been much talk of “the Fifth Column”. From time to time obscure lunatics have been jailed for making speeches in favour of Hitler, and large numbers of German refugees have been interned, a thing which has almost certainly done us great harm in Europe. It is of course obvious that the idea of a large, organised army of Fifth Columnists suddenly appearing on the streets with weapons in their hands, as in Holland and Belgium, is ridiculous. Nevertheless a Fifth Column danger does exist. One can only consider it if one also considers in what way England might be defeated.

It does not seem probable that air bombing can settle a major war. England might well be invaded and conquered, but the invasion would be a dangerous gamble, and if it happened and failed it would probably leave us more united and less Blimp-ridden than before. Moreover, if England were overrun by foreign troops the English people would know that they had been beaten and would continue the struggle. It is doubtful whether they could be held down permanently, or whether Hitler wishes to keep an army of a million men stationed in these islands. A government of ——, —— and —— (you can fill in the names) would suit him better. The English can probably not be bullied into surrender, but they might quite easily be bored, cajoled or cheated into it, provided that, as at Munich, they did not know that they were surrendering. It could happen most easily when the war seemed to be going well rather than badly. The threatening tone of so much of the German and Italian propaganda is a psychological mistake. It only gets home on intellectuals. With the general public the proper approach would be “Let’s call it a draw”. It is when a peace-offer along THOSE lines is made that the pro-Fascists will raise their voices.

But who are the pro-Fascists? The idea of a Hitler victory appeals to the very rich, to the Communists, to Mosley’s followers, to the pacifists, and to certain sections among the Catholics. Also, if things went badly enough on the Home Front, the whole of the poorer section of the working class might swing round to a position that was defeatist though not actively pro-Hitler.

In this motley list one can see the daring of German propaganda, its willingness to offer everything to everybody. But the various pro-Fascist forces are not consciously acting together, and they operate in different ways.

The Communists must certainly be regarded as pro-Hitler, and are bound to remain so unless Russian policy changes, but they have not very much influence. Mosley’s Blackshirts, though now lying very low, are a more serious danger, because of the footing they probably possess in the armed forces. Still, even in its palmiest days Mosley’s following can hardly have numbered 50,000. Pacifism is a psychological curiosity rather than a political movement. Some of the extremer pacifists, starting out with a complete renunciation of violence, have ended by warmly championing Hitler and even toying with antisemitism. This is interesting, but it is not important. “Pure” pacifism, which is a by-product of naval power, can only appeal to people in very sheltered positions. Moreover, being negative and irresponsible, it does not inspire much devotion. Of the membership of the Peace Pledge Union, less than 15 per cent even pay their annual subscriptions. None of these bodies of people, pacifists, Communists or Blackshirts, could bring a largescale stop-the-war movement into being by their own efforts. But they might help to make things very much easier for a treacherous government negotiating surrender. Like the French Communists, they might become the half-conscious agents of millionaires.

The real danger is from above. One ought not to pay any attention to Hitler’s recent line of talk about being the friend of the poor rnan, the enemy of plutocracy, etc etc. Hitler’s real self is in MEIN KAMPF, and in his actions. He has never persecuted the rich, except when they were Jews or when they tried actively to oppose him. He stands for a centralised economy which robs the capitalist of most of his power but leaves the structure of society much as before. The State controls industry, but there are still rich and poor, masters and men. Therefore, as against genuine Socialism, the moneyed class have always been on his side. This was crystal clear at the time of the Spanish civil war, and clear again at the time when France surrendered. Hitler’s puppet government are not working men, but a gang of bankers, gaga generals and corrupt rightwing politicians.

That kind of spectacular, CONSCIOUS treachery is less likely to succeed in England, indeed is far less likely even to be tried. Nevertheless, to many payers of supertax this war is simply an insane family squabble which ought to be stopped at all costs. One need not doubt that a “peace” movement is on foot somewhere in high places; probably a shadow Cabinet has already been formed. These people will get their chance not in the moment of defeat but in some stagnant period when boredom is reinforced by discontent. They will not talk about surrender, only about peace; and doubtless they will persuade themselves, and perhaps other people, that they are acting for the best. An army of unemployed led by millionaires quoting the Sermon on the Mount—that is our danger. But it cannot arise when we have once introduced a reasonable degree of social justice. The lady in the Rolls-Royce car is more damaging to morale than a fleet of Goering’s bombing planes.

Part Three: The English Revolution


The English revolution started several years ago, and it began to gather momentum when the troops came back from Dunkirk. Like all else in England, it happens in a sleepy, unwilling way, but it is happening. The war has speeded it up, but it has also increased, and desperately, the necessity for speed.

Progress and reaction are ceasing to have anything to do with party labels. If one wishes to name a particular moment, one can say that the old distinction between Right and Left broke down when PICTURE POST was first published. What are the politics of PICTURE POST? Or of CAVALCADE, or Priestley’s broadcasts, or the leading articles in the EVENING STANDARD? None of the old classifications will fit them. They merely point to the existence of multitudes of unlabelled people who have grasped within the last year or two that something is wrong. But since a classless, ownerless society is generally spoken of as “Socialism”, we can give that name to the society towards which we are now moving. The war and the revolution are inseparable. We cannot establish anything that a western nation would regard as Socialism without defeating Hitler; on the other hand we cannot defeat Hitler while we remain economically and socially in the nineteenth century. The past is fighting the future and we have two years, a year, possibly only a few months, to see to it that the future wins.

We cannot look to this or to any similar government to put through the necessary changes of its own accord. The initiative will have to come from below. That means that there will have to arise something that has never existed in England, a Socialist movement that actually has the mass of the people behind it. But one must start by recognising why it is that English Socialism has failed.

In England there is only one Socialist party that has ever seriously mattered, the Labour Party. It has never been able to achieve any major change, because except in purely domestic matters it has never possessed a genuinely independent policy. It was and is primarily a party of the trade unions, devoted to raising wages and improving working conditions. This meant that all through the critical years it was directly interested in the prosperity of British capitalism. In particular it was interested in the maintenance of the British Empire, for the wealth of England was drawn largely from Asia and Africa. The standard of living of the trade union workers, whom the Labour Party represented, depended indirectly on the sweating of Indian coolies. At the same time the Labour Party was a Socialist party, using Socialist phraseology, thinking in terms of an old-fashioned anti-imperialism and more or less pledged to make restitution to the coloured races. It had to stand for the “independence” of India, just as it had to stand for disarmament and “progress” generally. Nevertheless everyone was aware that this was nonsense. In the age of the tank and the bombing plane, backward agricultural countries like India and the African colonies can no more be independent than can a cat or a dog. Had any Labour government come into office with a clear majority and then proceeded to grant India anything that could truly be called independence, India would simply have been absorbed by Japan, or divided between Japan and Russia.

To a Labour government in power, three imperial policies would have been open. One was to continue administering the Empire exactly as before, which meant dropping all pretensions to Socialism. Another was to set the subject peoples “free”, which meant in practice handing them over to Japan, Italy and other predatory powers, and incidentally causing a catastrophic drop in the British standard of living. The third was to develop a POSITIVE imperial policy, and aim at transforming the Empire into a federation of Socialist states, like a looser and freer version of the Union of Soviet Republics. But the Labour Party’s history and background made this impossible. It was a party of the trade unions, hopelessly parochial in outlook, with little interest in imperial affairs and no contacts among the men who actually held the Empire together. It would have had to hand the administration of India and Africa and the whole job of imperial defence to men drawn from a different class and traditionally hostile to Socialism. Overshadowing everything was the doubt whether a Labour government which meant business could make itself obeyed. For all the size of its following, the Labour Party had no footing in the navy, little or none in the army or air force, none whatever in the Colonial Services, and not even a sure footing in the Home Civil Service. In England its position was strong but not unchallengeable, and outside England all the key points were in the hands of its enemies. Once in power, the same dilemma would always have faced it: carry out your promises, and risk revolt, or continue with the same policy as the Conservatives, and stop talking about Socialism. The Labour leaders never found a solution, and from 1935 onwards it was very doubtful whether they had any wish to take office. They had degenerated into a Permanent Opposition.

Outside the Labour Party there existed several extremist parties, of whom the Communists were the strongest. The Communists had considerable influence in the Labour Party in the years 1920-6 and 1935-9. Their chief importance, and that of the whole left wing of the Labour movement, was the part they played in alienating the middle classes from Socialism.

The history of the past seven years has made it perfectly clear that Communism has no chance in western Europe. The appeal of Fascism is enormously greater. In one country after another the Communists have been rooted out by their more up-to-date enemies, the Nazis. In the English-speaking countries they never had a serious footing. The creed they were spreading could appeal only to a rather rare type of person, found chiefly in the middle-class intelligentsia, the type who has ceased to love his own country but still feels the need of patriotism, and therefore develops patriotic sentiments towards Russia. By 1940, after working for twenty years and spending a great deal of money, the British Communists had barely 20,000 members, actually a smaller number than they had started out with in 1920. The other Marxist parties were of even less importance. They had not the Russian money and prestige behind them, and even more than the Communists they were tied to the nineteenth-century doctrine of the class war. They continued year after year to preach this out-of-date gospel, and never drew any inference from the fact that it got them no followers.

Nor did any strong native Fascist movement grow up. Material conditions were not bad enough, and no leader who could be taken seriously was forthcoming. One would have had to look a long time to find a man more barren of ideas than Sir Oswald Mosley. He was as hollow as a jug. Even the elementary fact that Fascism must not offend national sentiment had escaped him. His entire movement was imitated slavishly from abroad, the uniform and the party programme from Italy and the salute from Germany, with the Jewbaiting tacked on as an afterthought, Mosley having actually started his movement with Jews among his most prominent followers. A man of the stamp of Bottomley or Lloyd George could perhaps have brought a real British Fascist movement into existence. But such leaders only appear when the psychological need for them exists.

After twenty years of stagnation and unemployment, the entire English Socialist movement was unable to produce a version of Socialism which the mass of the people could even find desirable. The Labour Party stood for a timid reformism, the Marxists were looking at the modern world through nineteenth-century spectacles. Both ignored agriculture and imperial problems, and both antagonised the middle classes. The suffocating stupidity of left-wing propaganda had frightened away whole classes of necessary people, factory managers, airmen, naval officers, farmers, white-collar workers, shopkeepers, policemen. All of these people had been taught to think of Socialism as something which menaced their livelihood, or as something seditious, alien, “anti-British” as they would have called it. Only the intellectuals, the least useful section of the middle class, gravitated towards the movement.

A Socialist Party which genuinely wished to achieve anything would have started by facing several facts which to this day are considered unmentionable in left-wing circles. It would have recognised that England is more united than most countries, that the British workers have a great deal to lose besides their chains, and that the differences in outlook and habits between class and class are rapidly diminishing. In general, it would have recognised that the old-fashioned “proletarian revolution” is an impossibility. But all through the between-war years no Socialist programme that was both revolutionary and workable ever appeared; basically, no doubt, because no one genuinely wanted any major change to happen. The Labour leaders wanted to go on and on, drawing their salaries and periodically swapping jobs with the Conservatives. The Communists wanted to go on and on, suffering a comfortable martyrdom, meeting with endless defeats and afterwards putting the blame on other people. The left-wing intelligentsia wanted to go on and on, sniggering at the Blimps, sapping away at middle-class morale, but still keeping their favoured position as hangers-on of the dividend-drawers. Labour Party politics had become a variant of Conservatism, “revolutionary” politics had become a game of make-believe.

Now, however, the circumstances have changed, the drowsy years have ended. Being a Socialist no longer means kicking theoretically against a system which in practice you are fairly well satisfied with. This time our predicament is real. It is “the Philistines be upon thee, Samson”. We have got to make our words take physical shape, or perish. We know very well that with its present social structure England cannot survive, and we have got to make other people see that fact and act upon it. We cannot win the war without introducing Socialism, nor establish Socialism without winning the war. At such a time it is possible, as it was not in the peaceful years, to be both revolutionary and realistic. A Socialist movement which can swing the mass of the people behind it, drive the pro-Fascists out of positions of control, wipe out the grosser injustices and let the working class see that they have something to fight for, win over the middle classes instead of antagonising them, produce a workable imperial policy instead of a mixture of humbug and Utopianism, bring patriotism and intelligence into partnership—for the first time, a movement of such a kind becomes possible.


The fact that we are at war has turned Socialism from a textbook word into a realisable policy.

The inefficiency of private capitalism has been proved all over Europe. Its injustice has been proved in the East End of London. Patriotism, against which the Socialists fought so long, has become a tremendous lever in their hands. People who at any other time would cling like glue to their miserable scraps of privilege, will surrender them fast enough when their country is in danger. War is the greatest of all agents of change. It speeds up all processes, wipes out minor distinctions, brings realities to the surface. Above all, war brings it home to the individual that he is not altogether an individual. It is only because they are aware of this that men will die on the field of battle. At this moment it is not so much a question of surrendering life as of surrendering leisure, comfort, economic liberty, social prestige. There are very few people in England who really want to see their country conquered by Germany. If it can be made clear that defeating Hitler means wiping out class privilege, the great mass of middling people, the £6 a week to £2,000 a year class, will probably be on our side. These people are quite indispensable, because they include most of the technical experts. Obviously the snobbishness and political ignorance of people like airmen and naval officers will be a very great difficulty. But without those airmen, destroyer commanders, etc etc we could not survive for a week. The only approach to them is through their patriotism. An intelligent Socialist movement will use their patriotism, instead of merely insulting it, as hitherto.

But do I mean that there will be no opposition? Of course not. It would be childish to expect anything of the kind.

There will be a bitter political struggle, and there will be unconscious and half-conscious sabotage everywhere. At some point or other it may be necessary to use violence. It is easy to imagine a pro-Fascist rebellion breaking out in, for instance, India. We shall have to fight against bribery, ignorance and snobbery. The bankers and the larger businessmen, the landowners and dividend-drawers, the officials with their prehensile bottoms, will obstruct for all they are worth. Even the middle classes will writhe when their accustomed way of life is menaced. But just because the English sense of national unity has never disintegrated, because patriotism is finally stronger than class-hatred, the chances are that the will of the majority will prevail. It is no use imagining that one can make fundamental changes without causing a split in the nation; but the treacherous minority will be far smaller in time of war than it would be at any other time.

The swing of opinion is visibly happening, but it cannot be counted on to happen fast enough of its own accord. This war is a race between the consolidation of Hitler’s empire and the growth of democratic consciousness. Everywhere in England you can see a ding-dong battle ranging to and fro—in Parliament and in the Government, in the factories and the armed forces, in the pubs and the air-raid shelters, in the newspapers and on the radio. Every day there are tiny defeats, tiny victories. Morrison for Home Security—a few yards forward. Priestley shoved off the air—a few yards back. It is a struggle between the groping and the unteachable, between the young and the old, between the living and the dead. But it is very necessary that the discontent which undoubtedly exists should take a purposeful and not merely obstructive form. It is time for THE PEOPLE to define their war-aims. What is wanted is a simple, concrete programme of action, which can be given all possible publicity, and round which public opinion can group itself.

I suggest that the following six-point programme is the kind of thing we need. The first three points deal with England’s internal policy, the other three with the Empire and the world:

  1. Nationalisation of land, mines, railways, banks and major industries.
  2. Limitation of incomes, on such a scale that the highest taxfree income in Britain does not exceed the lowest by more than ten to one.
  3. Reform of the educational system along democratic lines.
  4. Immediate Dominion status for India, with power to secede when the war is over.
  5. Formation of an Imperial General Council, in which the coloured peoples are to be represented.
  6. Declaration of formal alliance with China, Abyssinia and all other victims of the Fascist powers.

The general tendency of this programme is unmistakable. It aims quite frankly at turning this war into a revolutionary war and England into a Socialist democracy. I have deliberately included in it nothing that the simplest person could not understand and see the reason for. In the form in which I have put it, it could be printed on the front page of the DAILY MIRROR. But for the purposes of this book a certain amount of amplification is needed.

  1. NATIONALISATION. One can “nationalise” industry by the stroke of a pen, but the actual process is slow and complicated. What is needed is that the ownership of all major industry shall be formally vested in the State, representing the common people. Once that is done it becomes possible to eliminate the class of mere OWNERS who live not by virtue of anything they produce but by the possession of title-deeds and share certificates. State-ownership implies, therefore, that nobody shall live without working. How sudden a change in the conduct of industry it implies is less certain. In a country like England we cannot rip down the whole structure and build again from the bottom, least of all in time of war. Inevitably the majority of industrial concerns will continue with much the same personnel as before, the one-time owners or managing directors carrying on with their jobs as State employees. There is reason to think that many of the smaller capitalists would actually welcome some such arrangement. The resistance will come from the big capitalists, the bankers, the landlords and the idle rich, roughly speaking the class with over £2,000 a year—and even if one counts in all their dependants there are not more than half a million of these people in England. Nationalisation of agricultural land implies cutting out the landlord and the tithe drawer, but not necessarily interfering with the farmer. It is difficult to imagine any reorganisation of English agriculture that would not retain most of the existing farms as units, at any rate at the beginning. The farmer, when he is competent, will continue as a salaried manager. He is virtually that already, with the added disadvantage of having to make a profit and being permanently in debt to the bank. With certain kinds of petty trading, and even the small-scale ownership of land, the State will probably not interfere at all. It would be a great mistake to start by victimising the smallholder class, for instance. These people are necessary, on the whole they are competent, and the amount of work they do depends on the feeling that they are “their own masters”. But the State will certainly impose an upward limit to the ownership of land (probably fifteen acres at the very most), and will never permit any ownership of land in town areas.

From the moment that all productive goods have been declared the property of the State, the common people will feel, as they cannot feel now, that the State is THEMSELVES. They will be ready then to endure the sacrifices that are ahead of us, war or no war. And even if the face of England hardly seems to change, on the day that our main industries are formally nationalised the dominance of a single class will have been broken. From then onwards the emphasis will be shifted from ownership to management, from privilege to competence. It is quite possible that State-ownership will in itself bring about less social change than will be forced upon us by the common hardships of war. But it is the necessary first step without which any REAL reconstruction is impossible.

  1. INCOMES. Limitation of incomes implies the fixing of a minimum wage, which implies a managed internal currency based simply on the amount of consumption goods available. And this again implies a stricter rationing scheme than is now in operation. It is no use at this stage of the world’s history to suggest that all human beings should have EXACTLY equal incomes. It has been shown over and over again that without some kind of money reward there is no incentive to undertake certain jobs. On the other hand the money reward need not be very large. In practice it is impossible that earnings should be limited quite as rigidly as I have suggested. There will always be anomalies and evasions. But there is no reason why ten to one should not be the maximum normal variation. And within those limits some sense of equality is possible. A man with £3 a week and a man with £1,500 a year can feel themselves fellow creatures, which the Duke of Westminster and the sleepers on the Embankment benches cannot.
  2. EDUCATION. In wartime, educational reform must necessarily be promise rather than performance. At the moment we are not in a position to raise the school-leaving age or increase the teaching staffs of the elementary schools. But there are certain immediate steps that we could take towards a democratic educational system. We could start by abolishing the autonomy of the public schools and the older universities and flooding them with State-aided pupils chosen simply on grounds of ability. At present, public-school education is partly a training in class prejudice and partly a sort of tax that the middle classes pay to the upper class in return for the right to enter certain professions. It is true that that state of affairs is altering. The middle classes have begun to rebel against the expensiveness of education, and the war will bankrupt the majority of the public schools if it continues for another year or two. The evacuation is also producing certain minor changes. But there is a danger that some of the older schools, which will be able to weather the financial storm longest, will survive in some form or another as festering centres of snobbery. As for the 10,000 “private” schools that England possesses, the vast majority of them deserve nothing except suppression. They are simply commercial undertakings, and in many cases their educational level is actually lower than that of the elementary schools. They merely exist because of a widespread idea that there is something disgraceful in being educated by the public authorities. The State could quell this idea by declaring itself responsible for all edilcation, even if at the start this were no more than a gesture. We need gestures as well as actions. It is all too obvious that our talk of “defending democracy” is nonsense while it is a mere accident of birth that decides whether a gifted child shall or shall not get the education it deserves.
  3. INDIA. What we must offer India is not “freedom”, which, as I have said earlier, is impossible, but alliance, partnership-in a word, equality. But we must also tell the Indians that they are free to secede, if they want to. Without that there can be no equality of partnership, and our claim to be defending the coloured peoples against Fascism will never be believed. But it is a mistake to imagine that if the Indians were free to cut themselves adrift they would immediately do so. When a British government OFFERS them unconditional independence, they will refuse it. For as soon as they have the power to secede the chief reasons for doing so will have disappeared.

A complete severance of the two countries would be a disaster for India no less than for England. Intelligent Indians know this. As things are at present, India not only cannot defend itself, it is hardly even capable of feeding itself. The whole administration of the country depends on a framework of experts (engineers, forest officers, railwaymen, soldiers, doctors) who are predominantly English and could not be replaced within five or ten years. Moreover, English is the chief lingua franca and nearly the whole of the Indian intelligentsia is deeply anglicised. Any transference to foreign rule—for if the British marched out of India the Japanese and other powers would immediately march in—would mean an immense dislocation. Neither the Japanese, the Russians, the Germans nor the Italians would be capable of administering India even at the low level of efficiency that is attained by the British. They do not possess the necessary supplies of technical experts or the knowledge of languages and local conditions, and they probably could not win the confidence of indispensable go-betweens such as the Eurasians. If India were simply “liberated”, i.e. deprived of British military protection, the first result would be a fresh foreign conquest, and the second a series of enormous famines which would kill millions of people within a few years.

What India needs is the power to work out its own constitution without British interference, but in some kind of partnership that ensures its military protection and technical advice. This is unthinkable until there is a Socialist government in England. For at least eighty years England has artificially prevented the development of India, partly from fear of trade competition if Indian industries were too highly developed, partly because backward peoples are more easily governed than civilised ones. It is a commonplace that the average Indian suffers far more from his own countrymen than from the British. The petty Indian capitalist exploits the town worker with the utmost ruthlessness, the peasant lives from birth to death in the grip of the money-lender. But all this is an indirect result of the British rule, which aims half-consciously at keeping India as backward as possible. The classes most loyal to Britain are the princes, the landowners and the business community—in general, the reactionary classes who are doing fairly well out of the STATUS QUO. The moment that England ceased to stand towards India in the relation of an exploiter, the balance of forces would be altered. No need then for the British to flatter the ridiculous Indian princes, with their gilded elephants and cardboard armies, to prevent the growth of the Indian trade unions, to play off Moslem against Hindu, to protect the worthless life of the money-lender, to receive the salaams of toadying minor officials, to prefer the half-barbarous Gurkha to the educated Bengali. Once check that stream of dividends that flows from the bodies of Indian coolies to the banking accounts of old ladies in Cheltenham, and the whole sahib-native nexus, with its haughty ignorance on one side and envy and servility on the other, can come to an end. Englishmen and Indians can work side by side for the development of India, and for the training of Indians in all the arts which, so far, they have been systematically prevented from learning. How many of the existing British personnel in India, commercial or official, would fall in with such an arrangement—which would mean ceasing once and for all to be “sahibs”—is a different question. But, broadly speaking, more is to be hoped from the younger men and from those officials (civil engineers, forestry and agricultural experts, doctors, educationists) who have been scientifically educated. The higher officials, the provincial governors, commissioners, judges, etc are hopeless; but they are also the most easily replaceable.

That, roughly, is what would be meant by Dominion status if it were offered to India by a Socialist government. It is an offer of partnership on equal terms until such time as the world has ceased to be ruled by bombing planes. But we must add to it the unconditional right to secede. It is the only way of proving that we mean what we say. And what applies to India applies, MUTATIS MUTANDIS, to Burma, Malaya and most of our African possessions.

5 and 6 explain themselves. They are the necessary preliminary to any claim that we are fighting this war for the protection of peaceful peoples against Fascist aggression.

Is it impossibly hopeful to think that such a policy as this could get a following in England? A year ago, even six months ago, it would have been, but not now. Moreover-and this is the peculiar opportunity of this moment—it could be given the necessary publicity. There is now a considerable weekly press, with a circulation of millions, which would be ready to popularise—if not EXACTLY the programme I have sketched above, at any rate SOME policy along those lines. There are even three or four daily papers which would be prepared to give it a sympathetic hearing. That is the distance we have travelled in the last six months.

But is such a policy realisable? That depends entirely on ourselves.

Some of the points I have suggested are of the kind that could be carried out immediately, others would take years or decades and even then would not be perfectly achieved. No political programme is ever carried out in its entirety. But what matters is that that or something like it should be our declared policy. It is always the DIRECTION that counts. It is of course quite hopeless to expect the present Government to pledge itself to any policy that implies turning this war into a revolutionary war. It is at best a government of compromise, with Churchill riding two horses like a circus acrobat. Before such measures as limitation of incomes become even thinkable, there will have to be a complete shift of power away from the old ruling class. If during this winter the war settles into another stagnant period, we ought in my opinion to agitate for a General Election, a thing which the Tory Party machine will make frantic efforts to prevent. But even without an election we can get the government we want, provided that we want it urgently enough. A real shove from below will accomplish it. As to who will be in that government when it comes, I make no guess. I only know that the right men will be there when the people really want them, for it is movements that make leaders and not leaders movements.

Within a year, perhaps even within six months, if we are still unconquered, we shall see the rise of something that has never existed before, a specifically ENGLISH Socialist movement. Hitherto there has been only the Labour Party, which was the creation of the working class but did not aim at any fundamental change, and Marxism, which was a German theory interpreted by Russians and unsuccessfully transplanted to England. There was nothing that really touched the heart of the English people. Throughout its entire history the English Socialist movement has never produced a song with a catchy tune—nothing like LA MARSEILLAISE or LA CUCURACHA, for instance. When a Socialist movement native to England appears, the Marxists, like all others with a vested interest in the past, will be its bitter enemies. Inevitably they will denounce it as “Fascism”. Already it is customary among the more soft-boiled intellectuals of the Left to declare that if we fight against the Nazis we shall “go Nazi” ourselves. They might almost equally well say that if we fight against Negroes we shall turn black. To “go Nazi” we should have to have the history of Germany behind us. Nations do not escape from their past merely by making a revolution. An English Socialist government will transform the nation from top to bottom, but it will still bear all over it the unmistakable marks of our own civilisation, the peculiar civilisation which I discussed earlier in this book.

It will not be doctrinaire, nor even logical. It will abolish the House of Lords, but quite probably will not abolish the Monarchy. It will leave anachronisms and loose ends everywhere, the judge in his ridiculous horsehair wig and the lion and the unicorn on the soldier’s cap-buttons. It will not set up any explicit class dictatorship. It will group itself round the old Labour Party and its mass following will be in the trade unions, but it will draw into it most of the middle class and many of the younger sons of the bourgeoisie. Most of its directing brains will come from the new indeterminate class of skilled workers, technical experts, airmen, scientists, architects and journalists, the people who feel at home in the radio and ferro-concrete age. But it will never lose touch with the tradition of compromise and the belief in a law that is above the State. It will shoot traitors, but it will give them a solemn trial beforehand and occasionally it will acquit them. It will crush any open revolt promptly and cruelly, but it will interfere very little with the spoken and written word. Political parties with different names will still exist, revolutionary sects will still be publishing their newspapers and making as little impression as ever. It will disestablish the Church, but will not persecute religion. It will retain a vague reverence for the Christian moral code, and from time to time will refer to England as “a Christian country”. The Catholic Church will war against it, but the Nonconformist sects and the bulk of the Anglican Church will be able to come to terms with it. It will show a power of assimilating the past which will shock foreign observers and sometimes make them doubt whether any revolution has happened.

But all the same it will have done the essential thing. It will have nationalised industry, scaled down incomes, set up a classless educational system. Its real nature will be apparent from the hatred which the surviving rich men of the world will feel for it. It will aim not at disintegrating the Empire but at turning it into a federation of Socialist states, freed not so much from the British flag as from the money-lender, the dividend-drawer and the woodenheaded British official. Its war strategy will be totally different from that of any property-ruled state, because it will not be afraid of the revolutionary after-effects when any existing régime is brought down. It will not have the smallest scruple about attacking hostile neutrals or stirring up native rebellion in enemy colonies. It will fight in such a way that even if it is beaten its memory will be dangerous to the victor, as the memory of the French Revolution was dangerous to Metternich’s Europe. The dictators will fear it as they could not fear the existing British régime, even if its military strength were ten times what it is.

But at this moment, when the drowsy life of England has barely altered, and the offensive contrast of wealth and poverty still exists everywhere, even amid the bombs, why do I dare to say that all these things “will” happen?

Because the time has come when one can predict the future in terms of an “either—or”. Either we turn this war into a revolutionary war (I do not say that our policy will be EXACTLY what I have indicated above—merely that it will be along those general lines) or we lose it, and much more besides. Quite soon it will be possible to say definitely that our feet are set upon one path or the other. But at any rate it is certain that with our present social structure we cannot win. Our real forces, physical, moral or intellectual, cannot be mobilised.


Patriotism has nothing to do with Conservatism. It is actually the opposite of Conservatism, since it is a devotion to something that is always changing and yet is felt to be mystically the same. It is the bridge between the future and the past. No real revolutionary has ever been an internationalist.

During the past twenty years the negative, FAINÉANT outlook which has been fashionable among English left-wingers, the sniggering of the intellectuals at patriotism and physical courage, the persistent effort to chip away English morale and spread a hedonistic, what-do-I-get-out-of-it attitude to life, has done nothing but harm. It would have been harmful even if we had been living in the squashy League of Nations universe that these people imagined. In an age of Fuehrers and bombing planes it was a disaster. However little we may like it, toughness is the price of survival. A nation trained to think hedonistically cannot survive amid peoples who work like slaves and breed like rabbits, and whose chief national industry is war. English Socialists of nearly all colours have wanted to make a stand against Fascism, but at the same time they have aimed at making their own countrymen unwarlike. They have failed, because in England traditional loyalties are stronger than new ones. But in spite of all the “anti-Fascist” heroics of the left-wing press, what chance should we have stood when the real struggle with Fascism came, if the average Englishman had been the kind of creature that the NEW STATESMAN, the DAILY WORKER or even the NEWS CHRONICLE wished to make him?

Up to 1935 virtually all English left-wingers were vaguely pacifist. After 1935 the more vocal of them flung themselves eagerly into the Popular Front movement, which was simply an evasion of the whole problem posed by Fascism. It set out to be “anti-Fascist” in a purely negative way—“against” Fascism without being “for” any discoverable policy-and underneath it lay the flabby idea that when the time came the Russians would do our fighting for us. It is astonishing how this illusion fails to die. Every week sees its spate of letters to the press, pointing out that if we had a government with no Tories in it the Russians could hardly avoid coming round to our side. Or we are to publish high-sounding war-aims (VIDE books like UNSER KAMPF, A HUNDRED MILLION ALLIES—IF WE CHOOSE, etc), whereupon the European populations will infallibly rise on our behalf. It is the same idea all the time-look abroad for your inspiration, get someone else to do your fighting for you. Underneath it lies the frightful inferiority complex of the English intellectual, the belief that the English are no longer a martial race, no longer capable of enduring.

In truth there is no reason to think that anyone will do our fighting for us yet awhile, except the Chinese, who have been doing it for three years already.* The Russians may be driven to fight on our side by the fact of a direct attack, but they have made it clear enough that they will not stand up to the German army if there is any way of avoiding it. In any case they are not likely to be attracted by the spectacle of a left-wing government in England. The present Russian régime must almost certainly be hostile to any revolution in the West. The subject peoples of Europe will rebel when Hitler begins to totter, but not earlier. Our potential allies are not the Europeans but on the one hand the Americans, who will need a year to mobilise their resources even if Big Business can be brought to heel, and on the other hand the coloured peoples, who cannot be even sentimentally on our side till our own revolution has started. For a long time, a year, two years, possibly three years, England has got to be the shock-absorber of the world. We have got to face bombing, hunger, overwork, influenza, boredom and treacherous peace offers. Manifestly it is a time to stiffen morale, not to weaken it. Instead of taking the mechanically anti-British attitude which is usual on the Left, it is better to consider what the world would really be like if the English-speaking culture perished. For it is childish to suppose that the other English-speaking countries, even the USA, will be unaffected if Britain is conquered.

  • Written before the outbreak of the war in Greece. (Author’s footnote.)

Lord Halifax, and all his tribe, believe that when the war is over things will be exactly as they were before. Back to the crazy pavement of Versailles, back to “democracy”, i.e. capitalism, back to dole queues and the Rolls-Royce cars, back to the grey top hats and the sponge-bag trousers, IN SAECULA SAECULORUM. It is of course obvious that nothing of the kind is going to happen. A feeble imitation of it might just possibly happen in the case of a negotiated peace, but only for a short while. LAISSEZ-FAIRE capitalism is dead. * The choice lies between the kind of collective society that Hitler will set up and the kind that can arise if he is defeated.

  • It is interesting to notice that Mr Kennedy, USA Ambassador in London, remarked on his return to New York in October 1940 that as a result of the war “democracy is finished”. By “democracy”, of course, he meant private capitalism. (Author’s footnote.)

If Hitler wins this war he will consolidate his rule over Europe, Africa and the Middle East, and if his armies have not been too greatly exhausted beforehand, he will wrench vast territories from Soviet Russia. He will set up a graded caste-society in which the German HERRENVOLK (“master race” or “aristocratic race”) will rule over Slavs and other lesser peoples whose job it will be to produce low-priced agricultural products. He will reduce the coloured peoples once and for all to outright slavery. The real quarrel of the Fascist powers with British imperialism is that they know that it is disintegrating. Another twenty years along the present line of development, and India will be a peasant republic linked with England only by voluntary alliance. The “semi-apes” of whom Hitler speaks with such loathing will be flying aeroplanes and manufacturing machine-guns. The Fascist dream of a slave empire will be at an end. On the other hand, if we are defeated we simply hand over our own victims to new masters who come fresh to the job and have not developed any scruples.

But more is involved than the fate of the coloured peoples. Two incompatible visions of life are fighting one another. “Between democracy and totalitarianism,” says Mussolini, “there can be no compromise.” The two creeds cannot even, for any length of time, live side by side. So long as democracy exists, even in its very imperfect English form, totalitarianism is in deadly danger. The whole English-speaking world is haunted by the idea of human equality, and though it would be simply a lie to say that either we or the Americans have ever acted up to our professions, still, the IDEA is there, and it is capable of one day becoming a reality. From the English-speaking culture, if it does not perish, a society of free and equal human beings will ultimately arise. But it is precisely the idea of human equality—the “Jewish” or “Judaeo-Christian” idea of equality—that Hitler came into the world to destroy. He has, heaven knows, said so often enough. The thought of a world in which black men would be as good as white men and Jews treated as human beings brings him the same horror and despair as the thought of endless slavery brings to us.

It is important to keep in mind how irreconcilable these two viewpoints are. Some time within the next year a pro-Hitler reaction within the left-wing intelligentsia is likely enough. There are premonitory signs of it already. Hitler’s positive achievement appeals to the emptiness of these people, and, in the case of those with pacifist leanings, to their masochism. One knows in advance more or less what they will say. They will start by refusing to admit that British capitalism is evolving into something different, or that the defeat of Hitler can mean any more than a victory for the British and American millionaires. And from that they will proceed to argue that, after all, democracy is “just the same as” or “just as bad as” totalitarianism. There is NOT MUCH freedom of speech in England; therefore there is NO MORE than exists in Germany. To be on the dole is a horrible experience; therefore it is NO WORSE to be in the torture-chambers of the Gestapo. In general, two blacks make a white, half a loaf is the same as no bread.

But in reality, whatever may be true about democracy and totalitarianism, it is not true that they are the same. It would not be true, even if British democracy were incapable of evolving beyond its present stage. The whole conception of the militarised continental state, with its secret police, its censored literature and its conscript labour, is utterly different from that of the loose maritime democracy, with its slums and unemployment, its strikes and party politics. It is the difference between land power and sea power, between cruelty and inefficiency, between lying and self-deception, between the SS man and the rent-collector. And in choosing between them one chooses not so much on the strength of what they now are as of what they are capable of becoming. But in a sense it is irrelevant whether democracy, at its higher or at its lowest, is “better” than totalitarianism. To decide that one would have to have access to absolute standards. The only question that matters is where one’s real sympathies will lie when the pinch comes. The intellectuals who are so fond of balancing democracy against totalitarianism and “proving” that one is as bad as the other are simply frivolous people who have never been shoved up against realities. They show the same shallow misunderstanding of Fascism now, when they are beginning to flirt with it, as a year or two ago, when they were squealing against it. The question is not, “Can you make out a debating-society ‘case’ in favour of Hitler?” The question is, “Do you genuinely accept that case? Are you willing to submit to Hitler’s rule? Do you want to see England conquered, or don’t you?” It would be better to be sure on that point before frivolously siding with the enemy. For there is no such thing as neutrality in war; in practice one must help one side or the other.

When the pinch comes, no one bred in the western tradition can accept the Fascist vision of life. It is important to realise that now, and to grasp what it entails. With all its sloth, hypocrisy and injustice, the Englishspeaking civilisation is the only large obstacle in Hitler’s path. It is a living contradiction of all the “infallible” dogmas of Fascism. That is why all Fascist writers for years past have agreed that England’s power must be destroyed. England must be “exterminated”, must be “annihilated”, must “cease to exist”. Strategically it would be possible for this war to end with Hitler in secure possession of Europe, and with the British Empire intact and British sea-power barely affected. But ideologically it is not possible; were Hitler to make an offer along those lines, it could only be treacherously, with a view to conquering England indirectly or renewing the attack at some more favourable moment. England cannot possibly be allowed to remain as a sort of funnel through which deadly ideas from beyond the Atlantic flow into the police states of Europe. And turning it round to our own point of view, we see the vastness of the issue before us, the all-importance of preserving our democracy more or less as we have known it. But to PRESERVE is always to EXTEND. The choice before us is not so much between victory and defeat as between revolution and apathy. If the thing we are fighting for is altogether destroyed, it will have been destroyed partly by our own act.

It could happen that England could introduce the beginnings of Socialism, turn this war into a revolutionary war, and still be defeated. That is at any rate thinkable. But, terrible as it would be for anyone who is now adult, it would be far less deadly than the “compromise peace” which a few rich men and their hired liars are hoping for. The final ruin of England could only be accomplished by an English government acting under orders from Berlin. But that cannot happen if England has awakened beforehand. For in that case the defeat would be unmistakable, the struggle would continue, the IDEA would survive. The difference between going down fighting, and surrendering without a fight, is by no means a question of “honour” and schoolboy heroics. Hitler said once that to ACCEPT defeat destroys the soul of a nation. This sounds like a piece of claptrap, but it is strictly true. The defeat of 1870 did not lessen the world-influence of France. The Third Republic had more influence, intellectually, than the France of Napoleon III. But the sort of peace that Petain, Laval and Co have accepted can only be purchased by deliberately wiping out the national culture. The Vichy Government will enjoy a spurious independence only on condition that it destroys the distinctive marks of French culture: republicanism, secularism, respect for the intellect, absence of colour prejudice. We cannot be UTTERLY defeated if we have made our revolution beforehand. We may see German troops marching down Whitehall, but another process, ultimately deadly to the German power-dream, will have been started. The Spanish people were defeated, but the things they learned during those two and a half memorable years will one day come back upon the Spanish Fascists like a boomerang.

A piece of Shakespearean bombast was much quoted at the beginning of the war. Even Mr Chamberlain quoted it once, if my memory does not deceive me:

Come the four corners of the world in arms And we shall shock them: naught shall make us rue If England to herself do rest but true.

It is right enough, if you interpret it rightly. But England has got to be true to herself. She is not being true to herself while the refugees who have sought our shores are penned up in concentration camps, and company directors work out subtle schemes to dodge their Excess Profits Tax. It is goodbye to the TATLER and the BYSTANDER, and farewell to the lady in the Rolls-Royce car. The heirs of Nelson and of Cromwell are not in the House of Lords. They are in the fields and the streets, in the factories and the armed forces, in the four-ale bar and the suburban back garden; and at present they are still kept under by a generation of ghosts. Compared with the task of bringing the real England to the surface, even the winning of the war, necessary though it is, is secondary. By revolution we become more ourselves, not less. There is no question of stopping short, striking a compromise, salvaging “democracy”, standing still. Nothing ever stands still. We must add to our heritage or lose it, we must grow greater or grow less, we must go forward or backward. I believe in England, and I believe that we shall go forward.


ვაჟა-ფშაველა: ბიუროკრატიის ჩივილი



საწყალი ბიუროკრატია! ყველამ ყბად აიღო და ლამის იგი წყალს წააღებინონ. ვინ იცის, რას არ აბრალებენ საცოდავს! მანჯურიაში დამარცხდა რუსის მხედრობა და ზღვაზე ფლოტი გაუნადგურეს იაპონელებმა რუსებს. რადა? რა შუაშია ბიუროკრატია? გემები აკლდა როჟესტვენსკის? ზარბაზნები და ტყვიაწამალი? იქნებ, სურსათი არა ჰქონდა, ან ქვანახშირი? ყველაფერიც ბევრი ჰქონდა, იმავე ყბადაღებულ ბიუროკრატიის წყალობით. ახლა ჯამაგირს არ იკითხავთ? როჟესტვენსკის წლიურად ტოგოზე ოცჯერ მეტი ჯამაგირი ჰქონდა. რისთვის? რადა? იმიტომ, რომ უფრო ერთგული ყოფილიყო სამეფო ტახტისა და თავის მადლიანის სამშობლოს მთავრობისა; უფრო უნდა წაქეზებულიყო, მეტი მხნეობა, მეტი ერთგულება, მეტი მამაცობა გამოეჩინა. ნუთუ ბიუროკრატიას ის ცოდვად, დანაშაულად უნდა ჩაეთვალოს, რომ მოსამსახურე პირთა გულს იგებს, ამხნევებს კარგის ჯილდოს და კაი ჯამაგირების ძლევით? არა და არა. სტყუის, სცდება, ვინც წინააღმდეგს იტყვის და იფიქრებს, ნუთუ მეტმა ჯამაგირმა, მეტმა ყურადღებამ მთავრობისამ თავის ქვეშევრდომისადმი უნდა წაახდინოს და დააქვეითოს ადამიანი? როგორ შეიძლება? რა სათქმელია! ან ჯარისკაცებს რა უჭირთ? არა ჰშიათ, არა სწყურიანთ; მუკდენში საწყობები ფეხსაცმელებით სავსე დარჩა და თვით რუსის ლაშქარმა წაუკიდა ცეცხლი, სალდათები კი ფეხშიშველები დაიარებოდნენო. ესეც ბიუროკრატიის ბრალიაო! ღმერთო, შემიწყალე, სად ფეხსაცმელები, სად ბიუროკრატია?! ეგ ერთი კაცის, რომელიმე პოლკის უფროსის ბრალია და არა მთელის ბიუროკრატიისა. იქნება, ბრალად არც კი ჩაეთვალოს თვით იმ პოლკის უფროსს ასეთი საქციელი. ვინ იცის, რა მოსაზრებით ხელმძღვანელობდა იგი? რატომ არ უნდა ვიფიქროთ, რომ იგი ჰზოგავდა, ინახავდა წაღებს საბოლოოდ და ამით ხაზინას მფარველობას უწევდა? ნუთუ დაზოგვა, სარისტიანობა ვისგანმე დასაძრახისია? ხალხს, სწორედ, ტვინი გადაუბრუნდა!.. ყველაზე მეტად კიდევ ეს მაოცებს და მაკვირვებს: დამდგარან და საჯაროდ გაიძახიან: იაპონელები იმიტომ გვამარცხებენ, ჩვენი ჯარისკაცი გაუნათლებელია, შეუგნებელი, არა აქვს საკუთარი „მე“, საკუთარი მოსაზრება, ბრმად ემორჩილება უფროსის ბრძანებას, კვდება უფროსი და კვდება მისი ვინაობაც, იბნევა, აღარ იცის, რა ქნას, როგორ მოიქცესო. იაპონელი ჯარისკაცი სულ სხვაა: ნასწავლი, თვითცნობიერებით აღჭურვილი, ამიტომ თუნდაც უფროსი მოკვდეს ბრძოლის დროს, იგი საქმეს არ წაახდენს, რადგან იცის, რა გააკეთოს, როგორ მოიქცესო და სხვა. ამისთანეებს სწერენ და ლაპარაკობენ. მიკვირს, რაც ღირსებად უნდა ჩაეთვალოს ჩვენ ჯარისკაცს, ის ქვეყანამ ცოდვად მიიჩნია; თვითცნობიერებამოკლებული, სამსახურისათვის თავდადებული, უფროსის მაღმერთებელი, უფროსის სიტყვის ამსრულებელი უკრიტიკოდ, უსიტყვოდ და მამაცი… მეტი ღირსებაღა იქნება ჯარისკაცისა? შეიძლება კიდევ მეტი რამ მოვითხოვოთ? ხოლო უფროსს უნდა ესმოდეს, როგორ მოიხმაროს ეს ძალა, და ნუთუ უფროსებმა არ იციან არაფერი? ესეც ხომ ტყუილია. ჯარისკაცს სწავლა-მეცნიერება რად უნდა? არაფრად. თუ მკითხავთ, განათლება კიდეც აწყენს, რადგან განათლება ლმობიერ გრძნობებს უვითარებს ადამიანს. ჯარისკაცის ღირსება ორია უმთავრესი და უაღრესი: მამაცობა და მორჩილება. მორჩა და გათავდა. დანარჩენი სულ ტყუილია, – დედაბრების ჭორებია. ჩვენი ჯარისკაცი რომ განათლებული იყოს, უფრო უარესობა დაგვემართებოდა. ან ვის უნდა გაენათლებინა? ბიუროკრატიას რა საქმე აქვს განათლებასთან? ჩვენ გვაბარია ჩვენი საქმეები, აუარებელი ქაღალდები, მისაწერ-მოსაწერი, გასაგზავნ-გამოსაგზავნი და სხვადასხვა. მოჰყოლიან უსირცხვილოდ და ამასაც ბიუროკრატიას აბრალებენ. და განა მარტო ჯარისკაცთა გაუნათლებლობის მიზეზად გვხადიან? არა! განათლების სისტემის უვარგისობას გვიკიჟინებენ. განსვენებული ივანე სერგეის ძე ტურგენიევი ჭკვიან კაცად იყო ცნობილი და ისე გადაყრუვდა საზღვარგარედ ხეტიალით, რომ ჩვენი სწავლა-განათლების სისტემა შემდეგის ფორმულით გამოხატა: „ტემნა ვოდა ვოობლაცეხო“. რა თქმა უნდა, რაკი იმან დაჰგმო ჩვენებური სწავლა-განათლება, სხვა, წვრილფეხობანი უარესს იზამდნენ. აბა, რა დააშავა ჩვენმა სწავლა-განათლებამ, ერთი მიბრძანეთ? მინისტრის ალაგას – მინისტრი გვყავს, გუბერნატორისა – გუბერნატორი, მაზრის უფროსისა – მაზრის უფროსი, მღვდლისა – მღვდელი, მასწავლებლისა – მასწავლებელი, დიაკვნისა – დიაკვანი, მამასახლისისა – მამასახლისი და სხვა. ვინ იცის, ცაზე ვარსკვლავი არაა იმდენი, რაც სამსახურის სხვადასხვა საფეხურია, და ყველა საფეხურზე ათასი ადამიანია გამოჭიმული. მეტიღა გულმოდგინება და პატრონობა შეიძლება? ეს კიდევ ცოტაა: ნასწავლები კიდევ იმდენი რჩება გარედ, უადგილობის გამო… „ხალხს განათლება აკლია: სკოლები უნდა გამრავლდეს, ჯარზე კი არა, სწავლა-განათლებაზე უნდა იხარჯებოდეს, რაც შეიძლება მეტი ფული…“ – გაიძახიან ლიბერალები და ჭეშმარიტებას კი თვალს არიდებენ, არ უნდათ დაინახონ იგი. დიაღ, ჭეშმარიტებას, რომელიც ამისა ზემორე აღვნიშნე. ვინც ისწავლა, იმათთვისაც აღარ არის კანცელარიებში „ვაკანსია“ და ახლა ზედმეტი განათლებული, ბოგანო ბრბო შევქმნათ, რომელსაც გულში არსებული წესწყობილების მიმართ სიძულვილის მეტი არაფერი ექმნება?! რაღა ვუთხრა ამ გონებადამთხვეულს ხალხს, ღმერთმანი, არ ვიცი. ნეტავი ღვთისა ძალითა, ყველას ჩემსავით ესმოდეს საქმის ვითარება და მაშინ ვნახავდით, თუ ეს მღელვარება ხალხისა და დრტვინვა არ მოისპობოდა. რა ქნას კაცმა, ძალათი ხომ თავის კეფას ვერ გადუხსნი კაცსა და თავის აზრებს ვერ ჩაულაგებ. ეს რომ შეიძლებოდეს, ქვეყანაზე ერთბაშად ბედნიერება დამყარდებოდა. რამდენიმე მეამბოხე, ქვეყნის დამღუპველი, სახელმწიფოს მტერი… მაშინ სულ სხვა იქმნება, მაშინ ჩემს აზრთან მოვა ყველა; მაშინ ვეღარავინ გაჰბედავს წინააღმდეგობას, ბოროტი აზრების ქადაგებას… ხეპრე, ტეტია, ვიღაც ოჩოპინდრე გლეხი წამომდგარა, მთელ თვეობით პირდაუბანელი, იმის ხელში ნაჭერი პური ადამიანისაგან არ შეიჭმევა, და გაიძახის: „ჩვენ თანასწორნი უნდა ვიყვნეთო. შენც კაცი ხარ, მეცაო, ორივე ღმერთმა გაგვაჩინა ერთი და იმავე ლაფტალახიდანაო“. ერთი ჰკითხეთ, როდის ვიყავით თანასწორნი, რომ ახლა ვიყვნეთ? სად თავადი, სად გლეხი. სად დამსახურებული კაცი, სად ტეტია, რომელმაც თავის სახელისა და გვარის ქაღალდზე დაწერაც არ იცის. მამული რაც მეტი გაქვს, უნდა გამიყო, რადგანაც მეც წილი მიდევს. შენც ქართველი ხარ, მეც, დედამიწა კი ჩვენ მამაპაპათა სისხლით მორწყულია: „საცა ერთი თავადი კვდებოდა, იქვე ათი და ასი გლეხი სდებდა თავსაო“. ოჰ, ღმერთო ჩემო! მოდი და ღმერთი ნუ გაჯავრდება, ნუ გაგვიწყრება? ხელმწიფეს ვღალატობთ, ღმერთსა ვგმობთ. აი, რის ბრალია ჩვენი დამარცხება შინა და გარეთ… ნუთუ ეს ასწავლა ბიუროკრატიამ ქვეყანას? პირიქით, ვგონებ, რომ ამის მთქმელს და მქადაგებელს სდევნიდა და სინსილას უქრობდა. დღეს ვინ არს ან ერთის, ან მეორის ერთგული? იგივ და იგივ ბიუროკრატია. ერთი მხოლოდ იგია პირნათელი ღმერთთან და მეფესთან. რა გინდა, შე კაი კაცო. იყავ ნიბლიასავით განაბული, იცხოვრე თავმდაბლად და ვნახოთ, თუ ღმერთი არ გიშველის და შენზე ხელს აიღებს!.. მე დღეს სამსახურს გარეთა ვარ. ორმოცდაათი წელი ვემსახურე ხელმწიფეს ერთგულადა და ერთხელ არ მახსოვს ჩემი უფროსისაგან „ზამეჩანიე“ მიმეღოს. რადა? მათა, რომ, თუმცა ახალგაზდა კაცი ვიყავი, სამსახური როცა დავიწყე (ოცი წლისა), იმ თავითვე მესმოდა, რით მოვიგებდი უფროსის გულს, ფეხს როგორ წავდგამდი წინ. რასაც მიბრძანებდნენ, სიტყვის შეუბრუნებლად ვასრულებდი: „დაწერე!“ – მზად იყო. „დაჰკა!“ – მზად იყო. „დაიჭი!“ – მზად იყო. ასე ამგვარად, დღეს კაცი დეისტვიტელნი სტატსკი სოვეტნიკი გახლავარ, ქვეყანა კაცს მეძახის და ხელმწიფის მოწყალება „პენსიაცა“ და ორდენებიც მაქვს. 1905 წ.

Tocqueville’s Critique of Socialism

Translated by RONALD HAMOWY

Translator’s Note:

In February, 1848, the July Monarchy of Louis Philippe was overthrown, and the Second French Republic established. The new republic believed that the unemployment problem which was plaguing Paris could be solved by setting up government work-projects, guaranteeing employment at a certain wage rate for all who desired it. On September 12th, the Constituent Assembly debated the continuance of this arrangement and Tocqueville rose to speak against it. In the course of his speech he entered onto the subject of socialism, which he considered the logical consequence of recognizing the “right to work,” and devoted most of his time to a discussion of the socialist position.

This translation from the transcript of the proceedings, here appears for the first time in English.

Alexis de Tocqueville

Alexis de Tocqueville

NOTHING CAN be gained by not discussing issues which call into question the very roots of our society and which, sooner or later, must be faced. At the bottom of the amendment which is under consideration, perhaps unknown to its author but for me as clear as day, is the question of socialism. [Prolonged Sensation—Murmurs from the Left.]

Yes, gentlemen, sooner or later, the question of socialism, which everyone seems to fear and which no one, up to now, has dared treat of, must be brought into the open, and this Assembly must decide it. We are duty-bound to clear up this issue, which lies heavy upon the breast of France. I confess that it is principally because of this that I mount the podium today, that the question of socialism might finally be settled. I must know, the National Assembly must know, all of France must know—is the February Revolution a socialist revolution or is it not? [“Excellent!”]

It is not my intention to examine here the different systems which can all be categorized as socialist. I want only to attempt to uncover those characteristics which are common to all of them and to see if the February Revolution can be said to have exhibited those traits.

Now, the first characteristic of all socialist ideologies is, I believe, an incessant, vigorous and extreme appeal to the material passions of man. [Signs of approval.]

Thus, some have said: “Let us rehabilitate the body”; others, that “work, even of the hardest kind, must be not only useful, but agreeable”; still others, that “man must be paid, not according to his merit, but according to his need”; while, finally, they have told us here that the object of the February Revolution, of socialism, is to procure unlimited wealth for all.

A second trait, always present, is an attack, either direct or indirect, on the principle of private property. From the first socialist who said, fifty years ago, that “property is the origin of all the ills of the world,” to the socialist who spoke from this podium and who, less charitable than the first, passing from property to the property-holder, exclaimed that “property is theft,” all socialists, all, I insist, attack, either in a direct or indirect manner, private property. [“True, true.”] I do not pretend to hold that all who do so, assault it in the frank and brutal manner which one of our colleagues has adopted. But I say that all socialists, by more or less roundabout means, if they do not destroy the principle upon which it is based, transform it, diminish it, obstruct it, limit it, and mold it into something completely foreign to what we know and have been familiar with since the beginning of time as private property. [Excited signs of assent.]

Now, a third and final trait, one which, in my eyes, best describes socialists of all schools and shades, is a profound opposition to personal liberty and scorn for individual reason, a complete contempt for the individual. They unceasingly attempt to mutilate, to curtail, to obstruct personal freedom in any and all ways. They hold that the State must not only act as the director of society, but must further be master of each man, and not only master, but keeper and trainer. [“Excellent.”] For fear of allowing him to err, the State must place itself forever by his side, above him, around him, better to guide him, to maintain him, in a word, to confine him. They call, in fact, for the forfeiture, to a greater or less degree, of human liberty, [Further signs of assent.] to the point where, were I to attempt to sum up what socialism is, I would say that it was simply a new system of serfdom. [Lively assent.]

I have not entered into a discussion of the details of these systems. I have indicated what socialism is by pointing out its universal characteristics. They suffice to allow an understanding of it. Everywhere you might find them, you will be sure to find socialism, and wherever socialism is, these characteristics are met.

IS SOCIALISM, gentlemen, as so many have told us, the continuation, the legitimate completion, the perfecting of the French Revolution? Is it, as it has been pretended to be, the natural development of democracy? No, neither one or the other. Remember the Revolution! Re-examine the awesome and glorious origin of our modern history. Was it by appealing to the material needs of man, as a speaker of yesterday insisted, that the French Revolution accomplished those great deeds that the whole world marvelled at? Do you believe that it spoke of wages, of well-being, of unlimited wealth, of the satisfaction of physical needs?

Citizen Mathieu: I said nothing of the kind.

Citizen de Tocqueville: Do you believe that by speaking of such things it could have aroused a whole generation of men to fight for it at its borders, to risk the hazards of war, to face death? No, gentlemen, it was by speaking of greater things, of love of country, of the honor of France, of virtue, generosity, selflessness, glory, that it accomplished what it did. Be certain, gentlemen, that it is only by appealing to man’s noblest sentiments that one can move them to attain such heights. [“Excellent, excellent.”]

And as for property, gentlemen: it is true that the French Revolution resulted in a hard and cruel war against certain property-holders. But, concerning the very principle of private property, the Revolution always respected it. It placed it in its constitutions at the top of the list. No people treated this principle with greater respect. It was engraved on the very frontispiece of its laws.

The French Revolution did more. Not only did it consecrate private property, it universalized it. It saw that still a greater number of citizens participated in it. [Varied exclamations. “Exactly what we want!”]

It is thanks to this, gentlemen, that today we need not fear the deadly consequences of socialist ideas which are spread throughout the land. It is because the French Revolution peopled the land of France with ten million property-owners that we can, without danger, allow these doctrines to appear before us. They can, without doubt, destroy society, but thanks to the French Revolution, they will not prevail against it and will not harm us. [“Excellent.”]

And finally, gentlemen, liberty. There is one thing which strikes me above all. It is that the Old Regime, which doubtless differed in many respects from that system of government which the socialists call for (and we must realize this) was, in its political philosophy, far less distant from socialism than we had believed. It is far closer to that system than we. The Old Regime, in fact, held that wisdom lay only in the State and that the citizens were weak and feeble beings who must forever be guided by the hand, for fear they harm themselves. It held that it was necessary to obstruct, thwart, restrain individual freedom, that to secure an abundance of material goods it was imperative to regiment industry and impede free competition. The Old Regime believed, on this point, exactly as the socialists of today do. It was the French Revolution which denied this.

Gentlemen, what is it that has broken the fetters which, from all sides, had arrested the free movement of men, goods and ideas? What has restored to man his individuality, which is his real greatness? The French Revolution! [Approval and clamor.] It was the French Revolution which abolished all those impediments, which broke the chains which you would refashion under a different name. And it is not only the members of that immortal assembly—the Constituent Assembly, that assembly which founded liberty not only in France but throughout the world—which rejected the ideas of the Old Regime. It is the eminent men of all the assemblies which followed it!

AND AFTER this great Revolution, is the result to be that society which the socialists offer us, a formal, regimented and closed society where the State has charge of all, where the individual counts for nothing, where the community masses to itself all power, all life, where the end assigned to man is solely his material welfare—this society where the very air is stifling and where light barely penetrates? Is it to be for this society of bees and beavers, for this society, more for skilled animals than for free and civilized men, that the French Revolution took place? Is it for this that so many great men died on the field of battle and on the gallows, that so much noble blood watered the earth? Is it for this that so many passions were inflamed, that so much genius, so much virtue walked the earth?

No! I swear it by those men who died for this great cause! It is not for this that they died. It is for something far greater, far more sacred, far more deserving of them and of humanity. [“Excellent.”] If it had been but to create such a system, the Revolution was a horrible waste. A perfected Old Regime would have served adequately. [Prolonged clamor.]

I mentioned a while ago that socialism pretended to be the legitimate continuation of democracy. I myself will not search, as some of my colleagues have done, for the real etymology of this word, democracy. I will not, as was done yesterday, rummage around in the garden of Greek roots to find from whence comes this word. [Laughter.] I look for democracy where I have seen it, alive, active, triumphant, in the only country on earth where it exists, where it could possibly have been established as something durable in the modern world—in America. [Whispers.]

There you will find a society where social conditions are even more equal than among us; where the social order, the customs, the laws are all democratic; where all varieties of people have entered, and where each individual still has complete independence, more freedom than has been known in any other time or place; a country essentially democratic, the only completely democratic republics the world has ever known. And in these republics you will search in vain for socialism. Not only have socialist theories not captured public opinion there, but they play such an insignificant role in the intellectual and political life of this great nation that they cannot even rightfully boast that people fear them.

America today is the one country in the world where democracy is totally sovereign. It is, besides, a country where socialist ideas, which you presume to be in accord with democracy, have held least sway, the country where those who support the socialist cause are certainly in the worst position to advance them I personally would not find it inconvenient if they were to go there and propagate their philosophy, but in their own interests, I would advise them not to. [Laughter.]

A Member: Their goods are being sold right now.

Citizen de Tocqueville: No, gentlemen. Democracy and socialism are not interdependent concepts. They are not only different, but opposing philosophies. Is it consistent with democracy to institute the most meddlesome, all-encompassing and restrictive government, provided that it be publicly chosen and that it act in the name of the people? Would the result not be tyranny, under the guise of legitimate government and, by appropriating this legitimacy assuring to itself the power and omnipotence which it would otherwise assuredly lack? Democracy extends the sphere of personal independence; socialism confines it. Democracy values each man at his highest; socialism makes of each man an agent, an instrument, a number. Democracy and socialism have but one thing in common—equality. But note well the difference. Democracy aims at equality in liberty. Socialism desires equality in constraint and in servitude. [“Excellent, excellent.”]

THE FEBRUARY REVOLUTION, accordingly, must not be a “social” one, and if it must not be then we must have the courage to say so. If it must not be then we must have the energy to loudly proclaim that it should not be, as I am doing here. When one is opposed to the ends, he must be opposed to the means by which one arrives at those ends. When one has no desire for the goal he must not enter onto the path which necessarily leads him there. It has been proposed today that we enter down that very path.

We must not follow that political philosophy which Baboeuf so ardently embraced [cries of approval]—Baboeuf, the grand-father of all modern socialists. We must not fall into the trap he himself indicated, or, better, suggested by his friend, pupil and biographer, Buonarotti. Listen to Buonarotti’s words. They merit attention, even after fifty years.

A Member: There are no Babovists here.

Citizen de Tocqueville: “The abolition of individual property and the establishment of the Great National Economy was the final goal of his (Baboeuf’s) labors. But he well realized that such an order could not be established immediately following victory. He thought it essential that [the State] conduct itself in such manner that the whole people would do away with private property through a realization of their own needs and interests.” Here are the principal methods by which he thought to realize his dream. (Mind you, it is his own panegyrist I am quoting.) “To establish, by laws, a public order in which property-holders, provisionally allowed to keep their goods, would find that they possessed neither wealth, pleasure, or consideration, where, forced to spend the greater part of their income on investment or taxes, crushed under the weight of a progressive tax, removed from public affairs, deprived of all influence, forming, within the State, nothing but a class of suspect foreigners, they would be forced to leave the country, abandoning their goods, or reduced to accepting the establishment of the Universal Economy.”

A Representative: We’re there already!

Citizen de Tocqueville: There, gentlemen, is Baboeuf’s program. I sincerely hope that it is not that of the February republic. No, the February republic must be democratic, but it must not be socialist—

A Voice from the Left: Yes! [“No! No!” (interruption)]

Citizen de Tocqueville: And if it is not to be socialist, what then will it be?

A Member from the Left: Royalist!

Citizen de Tocqueville (turning toward the left): It might, perhaps become so, if you allow it to happen, [much approval] but it will not.

If the February Revolution is not socialist, what, then, is it? Is it, as many people say and believe, a mere accident? Does it not necessarily entail a complete change of government and laws? I don’t think so.

When, last January, I spoke in the Chamber of Deputies, in the presence of most of the delegates, who murmured at their desks, albeit because of different reasons, but in the same manner in which you murmured at yours a while ago—[“Excellent, excellent.”]

(The speaker turns towards the left)

—I told them: Take care. Revolution is in the air. Can’t you feel it? Revolution is approaching. Don’t you see it? We are sitting on a volcano. The record will bear out that I said this. And why?—[Interruption from the left.]

Did I have the weakness of mind to suppose that revolution was coming because this or that man was in power, or because this or that incident excited the political anger of the nation? No, gentlemen. What made me believe that revolution was approaching, what actually produced the revolution, was this: I saw a basic denial of the most sacred principles which the French Revolution had spread throughout the world. Power, influence, honors, one might say, life itself, were being confined to the narrow limits of one class, such that no country in the world presented a like example.

That is what made me believe that revolution was at our door. I saw what would happen to this privileged class, that which always happens when there exists small, exclusive aristocracies. The role of the statesman no longer existed. Corruption increased every day. Intrigue took the place of public virtue, and all deteriorated.

Thus, the upper class.

And among the lower classes, what was happening? Increasingly detaching themselves both intellectually and emotionally from those whose function it was to lead them, the people at large found themselves naturally inclining towards those who were well-disposed towards them, among whom were dangerous demagogues and ineffectual utopians of the type we ourselves have been occupied with here.

Because I saw these two classes, one small, the other numerous, separating themselves little by little from each other, the one reckless, insensible and selfish, the other filled with jealousy, defiance and anger, because I saw these two classes isolated and proceeding in opposite directions, I said—and was justified in saying—that revolution was rearing its head and would soon be upon us. [“Excellent.”]

Was it to establish something similar to this that the February Revolution took place? No, gentlemen, I refuse to believe it. As much as any of you, I believe the opposite. I want the opposite, not only in the interests of liberty but also for the sake of public security.

I ADMIT that I did not work for the February Revolution, but, given it, I want it to be a dedicated and earnest revolution because I want it to be the last. I know that only dedicated revolutions endure. A revolution which stands for nothing, which is stricken with sterility from its birth, which destroys without building, does nothing but give birth to subsequent revolutions. [Approval.]

I wish, then, that the February revolution have a meaning, clear, precise and great enough for all to see.

And what is this meaning? In brief, the February Revolution must be the real continuation, the honest and sincere execution of that which the French Revolution stood for, it must be the actualization of that which our fathers dared but dream of. [Much assent.]

Citizen Ledru-Rollin: I demand the floor.

Citizen de Tocqueville: That is what the February Revolution must be, neither more nor less. The French Revolution stood for the idea that, in the social order, there might be no classes. It never sanctioned the categorizing of citizens into property-holders and proletarians. You will find these words, charged with hate and war, in none of the great documents of the French Revolution. On the contrary, it was grounded in the philosophy that, politically, no classes must exist; the Restoration, the July Monarchy, stood for the opposite. We must stand with our fathers.

The French Revolution, as I have already said, did not have the absurd pretension of creating a social order which placed into the hands of the State control over the fortunes, the well-being, the affluence of each citizen, which substituted the highly questionable “wisdom” of the State for the practical and interested wisdom of the governed. It believed that its task was big enough, to grant to each citizen enlightenment and liberty. [“Excellent.”]

The Revolution had this firm, this noble, this proud belief which you seem to lack, that it sufficed for a courageous and honest man to have these two things, enlightenment and liberty, and to ask nothing more from those who govern him.

The Revolution was founded in this belief. It had neither the time nor the means to bring it about. It is our duty to stand with it and, this time, to see that it is accomplished.

Finally, the French Revolution wished—and it is this which made it not only beatified but sainted in the eyes of the people—to introduce charity into politics. It conceived the notion of duty towards the poor, towards the suffering, something more extended, more universal than had ever preceded it. It is this idea that must be recaptured, not, I repeat, by substituting the prudence of the State for individual wisdom, but by effectively coming to the aid of those in need, to those who, after having exhausted their resources, would be reduced to misery if not offered help, through those means which the State already has at its disposal.

That is essentially what the French Revolution aimed at, and that is what we ourselves must do.

I ask, is that socialism?

From the Left: Yes! Yes, exactly what socialism is.

Citizen de Tocqueville: Not at all!

No, that is not socialism but Christian charity applied to politics. There is nothing in it . . .


Citizen President: You cannot be heard. It is obvious that you do not hold the same opinion. You will get your chance to speak from the podium, but do not interrupt.

Citizen de Tocqueville: There is nothing there which gives to workers a claim on the State. There is nothing in the Revolution which forces the State to substitute itself in the place of the individual foresight and caution, in the place of the market, of individual integrity. There is nothing in it which authorizes the State to meddle in the affairs of industry or to impose its rules on it, to tyrannize over the individual in order to better govern him, or, as it is insolently claimed, to save him from himself. There is nothing in it but Christianity applied to politics.

Yes, the February Revolution must be Christian and democratic, but it must on no account be socialist. These words sum up all my thinking and I leave you with them.

Штрихи к портрету коррупции в сталинскую эпоху

Был порядок, говорят…

Борис Соколов

Общим местом в общественном сознании стала мысль, что «при Сталине не воровали», что тогда был порядок и не было коррупции. О том, каков был порядок, основанный на терроре и беззаконии, мы сейчас знаем уже довольно много — благодаря многочисленным публикациям документов и воспоминаний, работам историков, которые сосредоточивались преимущественно на исследовании репрессивного аппарата и механизмов тоталитарной власти. Про коррупцию в сталинские времена написано и опубликовано пока еще слишком мало. Архивы советских контрольных органов обследованы лишь фрагментарно. Потому-то и сохраняется иллюзия, что коррупции при Сталине не было.

В условиях общенародной собственности на средства производства, которая вела к обесценению денег и росту дефицита товаров и услуг, взятки часто приобретали натуральную форму. Собственно, для Российской империи здесь не было ничего нового. Еще ревизоры Петра Великого брали взятки икрой и рыбой. А в советское время можно было, например, отремонтировать начальнику автомобиль за казенный счет, устроить ему банкет, достать дефицитные билеты в театр и т. п. Если речь шла о более высоком уровне, то дорогими подарками могли быть картины, антиквариат, роскошные халаты, породистые скакуны и т. п. Единственный период, когда коррупция приобрела преимущественно денежный характер, — эпоха нэпа. Тогда многие коммунисты-начальники совместно с нэпманами проворачивали миллионные аферы. После того как нэп прикончили, коррупция опять стала преимущественно натуральной. В таком виде она, кстати, была значительно менее уязвимой для судебного преследования. Тут надо заметить, что призванная контролировать власть Рабоче-крестьянская инспекция своей функции не выполняла, потому что на практике она не могла привлекать к ответственности коммунистов без решения соответствующих партийных органов. А большинство начальников были членами партии. Поэтому гораздо большую роль играла Центральная Контрольная Комиссия ВКП(б), но дела о коррупции туда попадали редко. В 1934 году РККИ и ЦКК слили в Комитет партийного контроля, но в 1940 году опять выделили Наркомат Государственного Контроля. Его главой был назначен Лев Захарович Мех-лис, один из ближайших к Сталину людей. Но активно действовать в этой должности он начал только после Второй мировой войны. 19 марта 1946 года Наркомат госконтроля переименовали а Министерство госконтроля.

Характерный эпизод, отчетливо показывающий как размах коррупции в сталинскую эпоху, так и нежелание верховного владыки действительно с ней бороться, относится к послевоенной эпохе[1]. Очевидно, Мехлис получил указание вождя немного припугнуть номенклатуру, которая хотела расслабиться после тягот военного времени и пожить в свое удовольствие. Так, в сентябре 1946 года он доложил заместителю председателя Совета Министров и члену Политбюро Лаврентию Берии о злоупотреблении служебным положением заместителями министра трудовых ресурсов СССР П. Г. Москатовым и Г. И. Зеленко, которые потратили на строительство собственных дач более 80 тыс. рублей государственных средств и использовали бесплатный труд учащихся ремесленных училищ. Замечу, кстати, что 80 тыс. рублей по тем временам — не такие уж большие деньги. Примерно столько же стоил тогда хороший автомобиль.

Вот военные, как выяснил тот же Мехлис, с дачами размахнулись гораздо масштабнее. Легендарный полярник, контр-адмирал И. Д. Папанин, возглавлявший Главсевморпуть, потратил на дачу 250 тыс. рублей казенных денег, не считая стоимости перевозки стройматериалов и рабочей силы, которые тоже были оплачены за казенный счет. По результатам проверки МГК дважды Героя Советского Союза отправили на пенсию, где он, однако, долго не засиделся и уже в 1949 году стал заместителем директора Института океанологии АН СССР по экспедициям. Но, конечно, с прежним размахом в Институте океанологии присваивать государственные средства у Папанина уже не было никакой возможности.

Настоящим чемпионом по части дачного строительства оказался начальник войск связи Сухопутных войск И. Т. Пересыпкин, отгрохавший дачу на 330 тыс. рублей (опять-таки, без стоимости транспортировки стройматериалов и рабочей силы). И ему любовь к роскоши сошла с рук. В своей должности Иван Терентьевич благополучно пережил Сталина.

А министр строительства топливных предприятий СССР А. Н. Задемирко и его заместитель Т. Т. Литвинов разрешили израсходовать на оборудование кабинетов для руководящих работников министерства более 1 млн рублей. По всей видимости, эти кабинеты были настоящими произведениями прикладного искусства.

Казенные средства шли не только на дачи и кабинеты, но и на устройство банкетов. Министр угольной промышленности западных районов СССР Д. Г. Оника, несмотря на существовавший запрет, в мае 1946 года устроил банкетов на 350 тыс. рублей за счет угольных предприятий. Не отставали и другие министерства. Глава министерства пищевой промышленности В. П. Зотов содержал конюшню для личных нужд, причем в год она обходилась в 752 тыс. рублей. Числились лошади по ведомству Главсахара, но, разумеется, для перевозки рафинада их не использовали. Министр транспортного машиностроения СССР В. А. Малышев, в годы войны возглавлявший танковую промышленность, на новой должности за полгода успел потратить только на банкеты 1,8 млн рублей. Банкеты часто являлись скрытой формой взятки. Их устраивали подчиненные для начальства в надежде решить свои проблемы (выбить фонды, повышение зарплат, продвижение по службе и т. п.). Все это, напомним, происходило в стране, треть которой лежала в руинах и на которую уже надвигался страшный послевоенный голод.

Сталин за коррупцию никого не посадил. Своих должностей лишились Г. И. Зеленко и Т. Т. Литвинов, выговоры получили А. Н. Задемидко, П. Г. Мо-скатов и Д. Г. Оника, остальные отделались легким испугом. Кроме того, часть нецелевым образом израсходованных средств, но, разумеется, далеко не все, вычли из зарплаты провинившихся.

Гораздо более существенные кары обрушились на жирующую номенклатуру весной-летом 1948 года, когда была осуществлена комплексная ревизия Совета министров Азербайджанской ССР. Были вскрыты многочисленные факты незаконного снабжения через комиссионные магазины обитателей правительственных дач, получения руководителями промышленных товаров по специальным ордерам. Оказалось также, что под прикрытием госдачи существует личная дача председателя Совмина Т. И. Кулиева, под которую у местного колхоза было отчуждено 8 гектаров земли, — роскошный двухэтажный дворец с огромным подсобным хозяйством. Не отставали от главы правительства и прочие руководители. Кумовство и взяточничество процветали по всей республике. На прием к проводившему проверку заместителю министра госконтроля СССР С. Г. Емельянову записалось до 2 тыс. человек, и было зарегистрировано около 1 тыс. письменных жалоб жителей Азербайджана на поборы со стороны советских и партийных чиновников.

Глава партийной организации Азербайджана Мир Джафар Багиров отличался показной скромностью. Он занимал со своей семьей особняк-дворец в самом центре города, но на публике все время появлялся в простенькой синей сатиновой спецовке. Почувствовав, что кресло под ним закачалось, Мир Джафар Аббасович принял меры. За членами комиссии была установлена слежка, их телефонные разговоры прослушивались, отслеживались также все люди, обращавшиеся с заявлениями к ревизорам. Комиссия установила факты нецелевого расходования «нефтяного фонда» (оставляемых Азербайджану отчислений от нефтедобычи), роскошь на правительственных дачах, факты коррупции близких к М. Д. Багирову людей. И тогда старый чекист Багиров решил действовать по-чекистски. Емельянову и другому руководящему работнику госконтроля, Л. Ю. Белахову, неравнодушным к женской красоте, «подложили» двух проституток, которых потом арестовали и обвинили в шпионаже в пользу США. Высокопоставленных контролеров разместили в шикарных номерах «Интуриста», ежедневно устраивали приемы с участием девиц. С. Г. Емельянова сфотографировали не только с «американскими шпионками», но и сидевшим на одной скамейке с сотрудником иранского консульства. Багиров отправил телеграмму И. В. Сталину с жалобой на то, что ревизоры дискредитируют партийное и советское руководство республики, а через своего друга Берию передал Сталину компромат о контактах руководителей комиссии с «иностранными шпионами».

Сталин сказкам про «шпионские связи» руководителей комиссии МГК, разумеется, не поверил, но понял, что комиссия перестаралась. В результате решением Политбюро ЦК ВКП(б) была создана специальная комиссия во главе с Георгием Маленковым для проверки работы посланной в Азербайджан комиссии и МГК в целом. В постановлениях ЦК, принятых 30 июля и 26 августа 1948 года по итогам работы комиссии Маленкова, указывалось на серьезные недостатки в работе Министерства госконтроля — нарушение «большевистского принципа подбора кадров», в результате чего в МГК СССР «оказалась группа работников, в политическом и деловом отношении непригодных для работе в Госконтроле»; «извращение понятия независимости контролеров в работе»; «зазнайство»; «отрыв от местных партийных и советских органов». От обязанностей были освобождены два заместителя министра — М. И. Старостин, отвечавший в МГК за кадры, и С. Г. Емельянов. Мехлис получил выговор за неправильное реагирование на сигналы азербайджанских руководителей, введение в заблуждение ЦК ВКП(б). Выступая на коллегии МГК, Лев Захарович обвинил С. Г. Емельянова и других членов комиссии в Азербайджане в игнорировании ЦК республиканской компартии, зазнайстве, склонности к «арапистым» умозрительным обвинениям, тенденциозности, а также в связях с «сомнительными женщинами» (последнее было сущей правдой). Мехлис предупредил: «По удалении из МГК СССР неподходящих для контрольной работы мы провели явно недостаточную работу». Так ревизорам МГК был направлен ясный сигнал: не лезть в запретные зоны, не трогать неприкасаемых.

Постановлением Совета Министров СССР «Об уточнении прав Министерства Государственного Контроля СССР и его представителей на местах» от 26 августа 1948 года и аналогичным указом Президиума Верховного Совета СССР права государственных контролеров были существенно урезаны. Отстранение от должности и привлечение виновных к судебной ответственности, что раньше мог делать сам министр госконтроля, теперь можно было осуществить только с санкции Совета Министров СССР, а накладывать дисциплинарные взыскания теперь можно было только с санкции одного из заместителей председателя Совмина СССР. Контролерам категорически запрещено было проверять министерства, главные управления и комитеты при правительствах СССР и союзных республик, а также исполкомы областных и краевых советов в целом, можно было ревизовать лишь деятельность их структурных подразделений. Контролеры госконтроля теряли свою независимость от местных властей и центральных ведомств, и резко понижался уровень номенклатуры, которую они могли привлечь к ответственности. Если раньше Мехлис как министр госконтроля мог своей властью привлечь к ответственности большинство должностных лиц, вплоть до союзного министра (но, разумеется, не членов Политбюро), то теперь ему приходилось испрашивать разрешение в Совете Министров СССР даже на наказание колхозного бригадира. И можно было не сомневаться, что уровень привлечения даже к административной ответственности впредь будет лишь немногим выше бригадирского. С этого времени ревизовались только отдельные заводы, колхозы, элеваторы, железнодорожные участки, а не министерства, главки, органы управления союзных республик. Было запрещено включать в акты ревизий фамилии должностных лиц из вышестоящих организаций, деятельность которых при этом не проверялась, даже если налицо был компрометирующий их материал. Официально это мотивировалось необходимостью уберечь руководящие кадры от «шельмования».

Сталин, очевидно, не ожидал, что уровень использования государственных средств в личных целях среди высшей номенклатуры союзных министерств окажется столь масштабным. И испугался, что дальнейшие проверки министерства госконтроля могут привести к параличу госуправления, как из-за арестов так и из-за недовольства чиновников.

Сталина особенно поразили масштабы коррупции в Азербайджане, где взятки передавались снизу вверх по всей линии вертикали власти. Если банкеты и конюшни можно было представить частными случаями «вырождения» и кое-кого пожурить и даже снять с работы, то в Азербайджане надо было либо менять всю властную вертикаль, либо ничего не трогать. И Сталин выбрал второй вариант, опасаясь, что полная смена высшего чиновничества внесет дезорганизацию в жизнь республики, занимающей важное стратегическое положение на границе с Ираном и Турцией, и к тому же снабжающей нефтью европейскую часть СССР. Сталин понимал, что если послать такие же комиссии в Грузию, Армению, среднеазиатские республики, результат не будет сильно отличаться от азербайджанского.

Точно так же Сталин не тронул нескольких близких к нему представителей номенклатуры. По всей видимости, у вождя в тот момент не было подходящей кандидатуры для замены Багирова во главе Азербайджана.

К реальной судебной ответственности и реальным срокам наказания вплоть до расстрела Сталин приговаривал (или собирался приговорить, поскольку из-за ухудшившегося состояния здоровья он изучал дела долго и решение принимал нескоро) тех, кто либо допустил какие-то серьезные просчеты в выполнении заданий, связанных с оборонной промышленностью (дела авиапрома, Главного Артиллерийского управления, руководства ВМФ и др.), либо в тех случаях, когда подсудимые допустили политические ошибки (Ленинградское дело, дела генералов и офицеров из окружения Жукова и др.). Там могли фигурировать в качестве довеска к обвинению злоупотребление служебным положением или грабеж трофейных ценностей, но коррупционные статьи никогда не были основным обвинением. За одну только коррупцию или воровство казенных средств Сталин чиновников никогда не сажал и с коррупцией по сути не боролся. Если коррупционеры, как он полагал, неплохо делали свое дело, то злоупотребления им сходили с рук, как сошли они с рук Пересыпкину, Малышеву и Багирову. Поэтому больше всего сталинские подчиненные боялись не выполнить какое-либо сталинское поручение, а не того, что у них могут обнаружить построенную за государственный счет дачу или конюшню. В худшем случае, если ничего другого против тебя нет, дачу просто отберут или заставят частично оплатить из своего кармана. А уж за взятки, они твердо знали, их не могут расстрелять никогда. Накажут в лучшем случае только стрелочников в самом низу пирамиды власти.

Полностью вся коррупционная деятельность того же Багирова вскрылась только тогда, когда в марте 1954 года Мир Джафар Аббасович был арестован по делу расстрелянного к тому времени Берии. Не помогло ему и то, что на июльском пленуме 1953 года, где громили Берию, Багиров заявил: «Берия — это хамелеон, злейший враг нашей партии, нашего народа». Их близость с бывшим шефом МВД была слишком хорошо известна членам коллективного руководства страны. 26 мая 1956 года Багирова расстреляли, но не за коррупционные дела, а за нарушения социалистической законности, то есть за незаконные репрессии и как сообщника Берии в никогда не существовавшем заговоре.

Во время следствия, впрочем, Багирову инкриминировали не только «двурушнические связи» с «врагом народа» Берией, но и коррупцию. В решении Комитета партийного контроля при ЦК КПСС от 27 марта 1954 года об исключении М. Д. А. Багирова из партии, в частности, говорилось: «Как видно из имеющихся материалов, Багиров злоупотреблял служебным положением, растрачивал миллионные государственные средства на свою личную охрану и бытовое обслуживание. Он насаждал в организации чуждые партии нравы. В целях рекламирования и восхваления в республике выпускались в большом количестве его портреты и бюсты, был организован музей Багирова».

В приложенной к решению КПК «Справке об антипартийном поведении Багирова М. Д.» среди прочего говорилось: «Злоупотребляя служебным положением, Багиров не считался с советскими законами и в личной жизни. Вместе со своими приближенными без всякой необходимости он имел дачный поселок с земельной площадью в 50 гектаров, хозяйство которого велось по существу на частной основе с применением большого количества рабочей силы и свободной продажей продукции садоводства и овощеводства детским учреждениям, больницам, а также кооперации по рыночным ценам». Личная охрана Багирова состояла из 41 человека, на которых расходовалось около одного миллиона рублей государственных средств. Бывший министр государственной безопасности Азербайджана сообщил в КПК:

 Багиров боялся, как бы его кто-нибудь не тронул… Требовал усиленной охраны… Для охраны Багирова существовал специально утвержденный… отдел охраны, который доходил до 31 чел. Кроме того, за счет государства содержался персонал из 8 человек для обслуживания личной квартиры Багирова <на самом деле — двухэтажного особняка в Баку. — Б. С. >, на что расходовались десятки тысяч рублей в год…

Скромняга в синей спецовке оказался по совместительству владельцем немалого капиталистического хозяйства в стране победившего социализма. Конечно, для процветания такого предприятия требовалась усиленная охрана, далеко выходившая за штаты охраны, полагавшейся главе компартии союзной республики.

В приговоре, вынесенном Багирову и его подельникам Военной коллегией Верховного Суда СССР 26 апреля 1956 года и утвержденного Президиумом ЦК 7 мая, о коррупционных делах в Азербайджане вообще ничего не говорилось. Также ни Багирова, ни бывшего главу МГБ Азербайджана С. Ф. Емельянова, который отделался 25-летним заключением в исправительно-трудовых лагерях, в приговоре не обвинили в провокациях против руководителей комиссии Министерства госконтроля 1948 года и в препятствовании работе этой комиссии. Дело было в том, что весь средний и низший партийный и советский аппарат в Азербайджане оставался тем же, что был при Багирове, и материалы комиссии 1948 года их также затрагивали. По сравнению же с обвинениями в антипартийной деятельности и массовых репрессиях обвинения в строительстве дач, особняков, в хищениях и нецелевом использовании миллионных средств, с точки зрения Хрущева и его коллег по Президиуму ЦК, выглядели слишком мелко. Сколько-нибудь заметных разоблачений коррупции сталинской эпохи в период хрущевской оттепели не произошло также и потому, что многие из наследников Сталина, Берии, Ба-гирова и других сброшенных с пьедестала вождей по этой части тоже были не без греха. Кстати сказать, материалы комиссии 1948 года по Азербайджану в сколько-нибудь полном виде не опубликованы и по сей день.

* * *

[1] Подробнее см.: Рубцов Ю. В. Мехлис. Тень вождя. М.: ЭКСМО, 2007; Политбюро и дело Берия. Сборник документов / Под ред. О. Б. Мазохина. М.: Кучково поле, 2012.

Марк Солонин: Три плана товарища Сталина

Есть факт. На рассвете 22 июня 1941 г. нападения Гитлера на Советский Союз стало для товарища Сталин страшной неожиданностью. В возможность такого развития событий Сталин не верил. Даже вечером 21 июня, когда от командования приграничных округов в Москву полетели шифровки о том, что немцы снимают колючую проволоку на границе и в воздухе висит гул танковых моторов, когда по меньшей мере три солдата вермахта переплыли пограничный Буг в попытке предупредить Родину трудящихся всего мира – даже тогда товарищ Сталин усомнился в достоверности этих сообщений. Да и утром 22 июня Сталину потребовалось несколько часов для того, чтобы принять, наконец, реальность к сведению.

Советское радио передавало бодрую воскресную музыку и зачитывала сводки с полей в то время, когда радиостанции всего мира транслировали заявления Гитлера и Риббентропа. Министр иностранных дел фашистской Италии до полудня безуспешно пытался найти советского посла, чтобы вручить ему официальную ноту с объявлением войны – в воскресенье 22 июня советский дипломат изволили отдыхать на пляже. Поверенный в делах Соединенного Королевства (английского посла С.Криппса к тому времени уже де-факто выпроводили из Москвы) Баггалей до 12 часов дня 22 июня не мог добиться встречи с Молотовым, а заместитель наркома иностранных дел Вышинский высокомерно отказался от какого-либо обсуждения вопросов оказания помощи Советском Союзу со стороны Великобритании, ссылаясь на отсутствие руководящих указаний.

Нападение Германии изумило обитателей кремлевских кабинетов, ошеломило их и повергло их в состояние шока. Это есть факт.

Есть еще один факт, точнее говоря – большая группа фактов. В мае-июне 1941 г. Вооруженные Силы Советского Союза находились в состоянии скрытого стратегического развертывания. Причем все составляющие стратегического развертывания (мобилизация резервистов, стратегическая перегруппировка и сосредоточение войск, оперативное развертывание группировок) производились в режиме строжайшей, небывалой даже по сверхжестким сталинским меркам, секретности.

Войска западных округов выдвигались к границе ночными переходами, а днем прятались в лесах; соединения внутренних округов перебрасывались на Запад в заколоченных фанерными щитами вагонах, причем место выгрузки (и уж тем более – цель перегруппировки и боевую задачу) не знали даже командиры соединений. Призыв резервистов производился персональными повестками под видом “учебных сборов”. Правительство СССР до самого последнего часа не предъявляло Германии никаких претензий, связанных с концентрацией немецкий войск у границы. Более того, официальный рупор советского руководства – агентство ТАСС – 14 июня распространило умиротворяющие заявление: “Никакой войны между СССР и Германией не предвидится, стороны строго соблюдают условия Пакта о ненападении: слухи о близящейся войне “являются неуклюже состряпанной пропагандой враждебных СССР и Германии сил”.

В июне 41-го года Советский Союз готовился к широкомасштабным военным действиям, но при этом всеми возможными способами старался скрыть ведущуюся подготовку. Это есть факт.

Перед историками возникла задача: соединить эти два факта в одну картину, дать им внутренне непротиворечивую интерпретацию. Проще говоря, предстояло разъяснить один-единственный вопрос: если Сталин не ожидал немецкого вторжения, то для какой надобности тысячи воинских эшелонов шли к границе, а на базе приграничных округов были развернуты управления ФРОНТОВ, и уже 19 июня – за два дня до нападения, которого Сталин не ждал – фронтовые управления по приказу из Москвы начали выдвижение на полевые командные пункты?

Двадцать лет назад развернутый ответ на этот вопрос дал Виктор Суворов. Он предположил – и обосновал имевшимися в его распоряжении открытыми советскими публикациями – что Сталин готовился к войне. Готовился всегда, с самого первого дня своей власти. Коллективизация, индустриализация, Большой террор – все это лишь разные грани многогранной работы товарища Сталина по превращению Страны Советов в огромный военный лагерь и разделению строителей коммунизма на две категории: “рабсила” и “пушечное мясо”.

В августе 1939 г. Сталин принял окончательное решение – поддержать Гитлера. Поддержать его так, как веревка поддерживает повешенного. Сталин помог Гитлеру начать войну против коалиции западных держав (Англия, Франция и их союзники) для того, чтобы начавшаяся истребительная война разорила Европу, по пепелищу которой армиям Сталина предстояло пройтись триумфальным маршем. В июне 1941 г. подготовка к этому маршу была прервана неожиданным для ослепленного манией величия Сталина вторжением вермахта.

В дальнейшем гипотеза В. Суворова продемонстрировала главный признак истинной научной теории, а именно: все новые факты и документы укладывались в рамки концепции Суворова, как патроны в обойму. Точно и четко, не разрушая конструкцию, но лишь повышая ее “убойную мощь”. П.Бобылев, Т.Бушуева, В.Данилов, В.Киселев, М.Мельтюхов, В.Невежин, И.Павлова, М.Солонин, Ю.Фельштинский – вот далеко не полный перечень российских историков, в работах которых приведены сотни документов и фактов, подтверждающих гипотезу В.Суворова и фактически переводящих ее из разряда “гипотезы” в ранг научно установленной истины (вопреки модной ныне политкорректности я считаю, что истина таки существует, и задача исторической науки заключается именно в поиске истины, а не в одном лишь “написании текстов”).

С другой стороны, за истекшие после выхода в свет “Ледокола” двадцать лет альтернативных концепций сформулировано не было. Нет ни одной книги, нет ни одной статьи. Никто и ни разу не пытался дать другое объяснение, другую интерпретацию двум, названным мною выше, фундаментальным фактам. Зато есть огромный, возрастающий с каждым днем поток критики Суворова.

Информационное поле заполнено и переполнено диким шумом, гамом, визгом, глумливым хохотом. Огромные площади карельских лесов изведены на издание пасквильных книжонок, в которых с ритуальными выкриками повторяется ставший уже стандартным набор “предъяв”. По косточкам разобрана личность Суворова, и “как дважды два доказано”, что он очень, очень плохой человек. Не наш он человек. Редиска. До бесконечности повторяются претензии по поводу ошибок в производственных индексах продукции Харьковского паровозостроительного (то бишь танкового) завода или неверно указанного диаметра левого заднего поддерживающего катка.

По глубоко верному замечанию Д.Хмельницкого, производителей “анти-суворовской” макулатуры “даже бессмысленно упрекать в недобросовестности – авторы исключительно добросовестно выполняют задачу, исключающую добросовестный научный подход. Ни по форме, ни по сути она не может числиться по разряду научно-исторической литературы. Это сочинения, консолидирующие идеологическое сообщество” (подчеркнуто мной – М.С.). От полной безнадеги иные критики ограничиваются лишь бесконечным повторением мантры: “Суворов врет в каждом слове”. На “посвященных”, т.е. на членов секты “воинствующих антирезунистов” эти выкрики производят магическое действие, аналогичное камланию шамана.

“Мне не нужна критика, мне нужна версия”. Эта фраза, которую записал на одном из бесчисленных Интернет-форумов анонимный посетитель, предельно четко описывает сложившуюся к 2008 году историографическую ситуацию. Версии, альтернативной гипотезе/теории В.Суворова, как не было, так и нет. Особенно примечательно гробовое молчание мэтров отечественной “исторической науки”. Сразу же спешу уточнить – под “молчанием” я понимаю отсутствие ВЕРСИИ, отсутствие логичной, связной, опирающейся на факты интерпретации действий Сталина в 1939-1941 годах. Шума, крика и призывов “прекратить переписывать историю” полным-полно. Иные выступления российских академиков заставляют лучших отечественных юмористов сгорать от зависти.

Вот, например, выступает на страницах газеты “Красная Звезда” (а это, если кто забыл – официальный печатный орган Министерства обороны РФ) товарищ О.Ржешевский и говорит такие слова:

“Отвергнутая как несостоятельная большинством российских и западных историков, эта версия (версия В.Суворова – М.С.) тем не менее проросла на отечественной почве прежде всего по той причине, что в средствах массовой информации фактически не дают возможности противопоставить ей имеющиеся достоверные документы и факты”.[1]

Вот оно что – не допускают Заведующего отделом истории войн и геополитики Института всеобщей истории Российской академии наук, Президента ассоциации историков Второй мировой войны, доктора исторических наук, профессора Ржешевского к редакциям и издательствам. Не может маститый ученый предъявить публике “имеющиеся у него достоверные документы и факты”. Я, “историк-любитель из Самары”, могу предъявить, а Президенту и профессору рот затыкают. Страшное дело. Не иначе, как и здесь “англичанка гадит”…

И не только товарищ Ржешевский связан по рукам и ногам. В одной лишь Москве златоглавой в столичном отделении Академии военных наук числится 257 докторов и 436 кандидатов наук. И это только в Москве. По статуту докторская диссертация должна представлять собой “фундаментальное исследование, формирующее новое направление в науке”. 257 научных открытий в области военной истории! Выдающиеся ученые движутся к познанию истины тучными стадами. А ведь кроме докторов военных наук на российских нивах, обильно орошенных нефтедолларами, пасутся несравненно более многочисленные отары докторов исторических наук. А нынче завелись еще и социологические, и политологические доктора…

Оглушительное молчание официальной военно-исторической науки – это не просто “знак согласия” с гипотезой Суворова. Это белая простыня капитуляции, свисающая с подоконника генеральских дач. Имея в своем распоряжении все архивы России, имея толпу штатных, оплаченных за счет налогоплательщика подчиненных, они так и не смогли за 20 лет предъявить “городу и миру” ни одного документа, подтверждающего миролюбивыеустремления Сталина.

Если научная дискуссия об общей направленности военно-политическихпланов Сталина к настоящему времени может считаться завершенной, то вопрос о запланированных сроках начала вторжения в Европу по-прежнему остается открытым. И это неудивительно – для сокрытия и извращения информации по этой проблеме официальная советская/российская “историческая наука” приложили максимум усилий. Не будем забывать и о том, что выявление конкретных планов и сроков в принципе невозможно без доступа к тому массиву документов высшего военно-политического руководства СССР, какие и по сей день наглухо закрыты для любого независимого исследователя.

Как будет показано ниже, планы эти ТРИЖДЫ менялись, и причудливое переплетение обрывков информации о трех, весьма различных по замыслу, планах Сталина ставит перед историками чрезвычайно сложную задачу. Единственное, что можно сказать сегодня со всей определенностью – это то, что в рамках имеющейся источниковой базы РЕШИТЬ эту задачу не удастся. Если что и возможно, так это лишь сформулировать ряд ГИПОТЕЗ, которые будут подтверждены либо опровергнуты следующим поколением историков. Тем, кто считает обсуждение недоказуемых гипотез бесполезной тратой времени, нет смысла продолжать чтение данной статьи. Всех остальных я прошу смириться с присутствием в этом тексте огорчающих и меня самого слов-паразитов: “возможно”, “скорее всего”, “вероятно”, “не исключено”, “можно предположить”…

Первый, изначальный план Сталина был предельно прост и логичен. Известные ныне тексты, в частности, опубликованный французским агентством “Гавас” 28-го ноября 1939 г. так называемый “доклад Сталина от 19 августа 1939 г.”; опубликованная Т.Бушуевой запись этого “доклада”, обнаруженная ею в Особом архиве (хранилище трофейных документов)[2]; опубликованный М.Шаули отчет группы чехословацких коммунистов об инструкциях, полученных ими в октябре 1939 г. в Москве от руководства НКИД СССР[3], скорее всего, вполне адекватно передают намерения Сталина образца осени 1939 года – хотя проблема аутентичности самих текстов еще требует своего разрешения.

План №1 – это попытка реализации древнекитайской притчи про мудрую обезьяну, наблюдающую с горы за схваткой двух тигров. “В результате своего скудоумия, Гитлер дал нам возможность построить базы против самого себя… С точки зрения экономики, Гитлер зависим только от нас, и мы направим его экономику так, чтобы привести воюющие страны к революции. Длительная война приведетк революции в Германии и во Франции… Война обессилит Европу, котораястанет нашей лёгкой добычей. Народы примут любой режим, который придёт после войны…” Если заменить ритуальное в разговоре между “товарищами коммунистами” слово “революция” на гораздо более адекватные ситуации слова “разруха, хаос и анархия”, то простой, как и все гениальное, план Сталина предстанет перед нами во всей своей красе.

Осенью 39-го об установлении конкретных сроков вторжения в Европу не могло быть и речи: война еще только-только разгоралась, до полного разорения и истощения противоборствующих сторон было еще очень далеко. На этом этапе именно Германия представлялась Сталину слабой стороной конфликта, которой он оказывал разнообразную политическую, психологическую, экономическую помощь с тем, чтобы война не прекратилась в самом своем начале по причине разгрома Германии. В этой связи стоит отметить один примечательный момент. В упомянутом выше отчете чехословацких коммунистов приводится фраза А.М. Александрова (заведующий Центрально-Европейским отделом НКИД) о том, что “мы не можем позволить себе, чтобы Германия проиграла”. Эта фраза имеет долгую и вполне достоверную историю.

Произнес её сам Сталин поздним вечером 23 августа 1939 г. в ходе беседы с Риббентропом. 18 октября 1939 г. Риббентроп решил использовать эту фразу в своем публичном выступлении и, как лояльный партнер Сталина, заранее прислал текст в Москву для согласования. В версии Риббентропа слова Сталина звучали так: “Советский Союз заинтересован в том, чтобы Германия, являющаяся его соседом, была сильной, и в случае пробы сил между Германией и западными демократиями интересы СССР и Германии будут, конечно же, совпадать. Советский Союз никогда не захочет видеть Германию попавшей в сложную ситуацию”.[4] Товарищ Сталин с пониманием отнесся к желанию Риббентропа публично припугнуть ненавистных англо-французских плутократов и лишь попросил слегка смягчить формулировки. В согласованном варианте слова Сталина прозвучали так: “Советский Союз заинтересован в существовании сильной Германии. Советский Союз, поэтому, не может одобрить действия западных держав, создающих условия для ослабления Германии и ставящих ее в тяжелое положение”.[5] Эта переписка была опубликована 60 лет назад Госдепом США в знаменитом сборнике трофейных документов германского МИДа “Nazi – SovietRelations”, и никаких сомнений в ее подлинности у историков нет.

Дело (т.е. анти-западная направленность политики Сталина) не ограничилось одними только словами. Красная Армия вторглась в Польшу и оккупировал чуть более половины ее территории – действие, которое формально ставило СССР на грань войны с Великобританией, давшей Польше пресловутые “гарантии” неприкосновенности ее территории. Затем было нападение на Финляндию – традиционного союзника западных демократий, исключение Советского Союза из Лиги Наций и уже не формально-юридическая, а вполне реальная перспектива вступления Советского Союза в европейскую войну в качестве противника англо-французского блока.

Удивительный документ (удивительный не своим содержанием, а тем, что его вовремя не уничтожили) сохранился в недрах Российского государственного военного архива. 5 марта 1940 г. заместитель начальника Особого отдела Главного управления государственной безопасности НКВД СССР майор госбезопасности Осетров пишет докладную записку наркому обороны Ворошилову:

“31 января командующий войсками Сибирского военного округа командарм 2-го ранга Калинин сделал в окружном доме Красной Армии доклад о международном положении… Калинин заявил о неизбежности большой войны весной 1940 года, в которой с одной стороны будет стоять СССР в блоке с Германией, Японией и Италией против англо-французского блока…Военные действия с Англией, Францией и их союзниками будут носить затяжной характер…”[6]

В последних строках докладной записки заместитель главного “особиста” НКВД СССР делает в высшей степени странные выводы: “Многие командиры считают выступление тов. Калинина путанным и освещение в таком виде международной обстановки политически вредным”. Как прикажете понимать такую расплывчатость и осторожность в оценке? С каких это пор “особисты” стали прятаться за “мнение многих командиров”? И это после того, как НКВД успешно пересажало и перестреляло многие тысячи командиров Красной Армии?

Можно предположить, что 5 марта 1940 г. тов. Осетров и сам еще толком не знал, как теперь надо “освещать международную обстановку”, с кем и против кого будет воевать Советский Союз, но на всякий случай решил проинформировать Ворошилова с тем, чтобы снять с себя всякую ответственность. Судя по последствиям – 4 июня 1940 г. С.А. Калинин получает звание генерал-лейтенанта и продолжает благополучно командовать своим округом – доклад с открытыми заявлениями о “неизбежности войны против англо-французского блока”, да еще и в союзе с гитлеровской Германией и фашистской Италией, вовсе не был оценен как злобная клевета на неизменно миролюбивую внешнюю политику СССР.

О войне против Англии и ее союзников не просто говорили в “окружном доме Красной Армии”. К ней настойчиво готовились. Ряд историков авиации (В.Белоконь, А.Степанов) обратили внимание на явную “антианглийскую” направленность развития советских ВВС на рубеже 30-40-х годов. Уже имея в серийном производстве и на вооружении строевых частей бомбардировщик ДБ-3ф, способный с бомбовой нагрузкой в 1 тонну пролететь 3300 км (самый дальний на тот момент немецкий Не-111 имел боевую дальность не более 2700 км), Сталин в январе 1939 г. ставит перед конструкторами задачу создания бомбардировщика с дальностью 5000 км. В соответствии с этими требованиями был разработан и запущен в серийное производство на крупнейшем воронежском авиазаводе №18 двухмоторный бомбардировщик Ер-2.

Куда, в какую дальпредстояло лететь “сталинским соколам” на бомбардировщиках с огромным радиусом действия? От Минска до Берлина – 1000 км, от Минска до Гамбурга – 1200 км, от Киева до Мюнхена – 1400 км, от Владивостока до Токио – 1200 км. Дальности серийного ДБ-3ф вполне хватало для бомбардировки указанных целей. А вот для удара по Британским островам, действительно, требовался бомбардировщик со значительно большей дальностью (от Минска до Лондона 1900 км, до Манчестера – 2000 км).

Самым фантастическим проектом было “изделие ПБ-4”: дальний, тяжелый, 4-х моторный и при всем при этом – пикирующий (!!!) бомбардировщик. Столь невероятное (никогда и ни кем не реализованное в металле) сочетание параметров обуславливалось задачей: самолет предназначался для борьбы с крупными надводными кораблями, которые он должен был поражать сверхтяжелой бомбой, разогнанной в пикировании до скорости, позволяющей пробить броневую палубу линкора. ПБ-4 разрабатывался в “шарашке” – тюремном КБ НКВД, в который Берия заботливо собрал весь цвет советской инженерной мысли: Бартини, Глушко, Егер, Королев, Мясищев, Петляков, Стечкин, Туполев, Чаромский… По воспоминаниям Егера, при разработке ПБ-4 в качестве типового объекта для бомбометания рассматривался английский линкор “Нельсон” и база Королевского ВМФ в Скапа-Флоу. И хотя создание самолета с такими параметрами превосходило возможности авиационной техники той эпохи, работы по проекту ПБ-4 продолжались до конца 1939 года.

В разговоре о том, как “под руководством Коммунистической партии накануне войны создавалась мощная оборонная промышленность” обязательно вспомнят и назовут танки Т-34 и КВ, реактивные минометы (“катюша”), штурмовик Ил-2. При этом принято забывать о грандиозной программе строительства военно-морского флота. В перечне военной техники, оборудования и вооружений, закупленных в 1939-1940 г.г. в Германии (в обмен на кормовое зерно, жмых и очесы льна), едва ли не половину составляют многочисленные образцы корабельной (включая специальные коррозионно-стойкие орудия для подводных лодок) и береговой артиллерии, минного и торпедного вооружения, гидроакустические приборы, палубные самолеты-разведчики и катапульты для их запуска, гребные и турбинные валы, судовые дизели, корабельная броневая сталь, наконец, новейший крейсер “Лютцов”, достроенный затем в Ленинграде.

Из 25 миллиардов рублей, ассигнованных в 1940 г. по плану заказов вооружения и боевой техники, почти четверть (5,8 млрд.) выделялась наркомату ВМФ.[7] К началу мировой войны на вооружении ВМФ великой морской державыВеликобритании числилось 58 подводных лодок, Германии – 57, Италии – 68, Японии – 63. Огромная континентальная страна СССР имела на вооружении (правда, не к сентябрю 39 г., а к июню 41 г.) 267 подводных лодок. Двести шестьдесят семь. Вопрос – морскую блокаду какой страны должен был осуществлять этот огромный подводный флот?

В “Записке командующего ВВС Черноморского флота по плану операций ВВС ЧФ” (не ранее 27 марта 1940 г.) читаем:

“Вероятный противник: Англия Франция, Румыния, Турция

Задачи ВВС: нанести удары по кораблям в водах Мраморного моря, проливе Босфор, постановка минных заграждений в Босфоре…”[8]

Доклад командующего ВВС ЧФ Главному морскому штабу о плане развития авиации Черноморского флота на 1940-1941 г.г. предполагал следующее развитие событий:

“…Задачи авиации по театрам военных действий:

1. Черное море. Нанесение мощных бомбовых ударов по базам: Констанца, Измаил, Варна…

2. Эгейское море: Салоники, Смирна…

3. Средиземное море: Александрия, Хайфа, Суэцкий канал, о. Мальта, Бриндизи… Систематическими ударами по Суэцкому каналу лишить Англию и Средиземноморские государства возможности нормальнойэксплуатации этой коммуникации…”[9]

В эти же месяцы весны 1940 г. Главное управление ВВС РККА подготовило документ на 19 страницах под названием: “Описание маршрутов по Индии №1 (перевалы Барочиль, Читраль) и №4 (перевалы Киллио, Гильчит, Сринагор)[10]
На 34 страницах был составлен “Перечень военно-промышленных объектов” Турции, Ирана, Афганистана, Ирака, Сирии, Палестины, Египта и Индии.[11] Все перечисленные страны – колонии или союзники Великобритании.

11 мая 1940 г. дивизионный комиссар Шабалин подает докладную записку начальнику Главного ПолитуправленияКрасной Армии Мехлису, в которой с большой тревогой пишет о “необходимости тщательно просмотреть организацию частей и соединений Красной Армии под углом зрения готовности их вести войну на Ближневосточном театре”[12]

Вся эта “маниловщина”, сладкие сны про “перевалы Киллио, Гильчит, Сринагор” на пути к Индийскому океану и освободительный поход на Иерусалим, рассыпалась в пух и прах в мае 1940 г. Франция и ее союзники были разгромлены в течение одного месяца. Английский экспедиционный корпус еле унес ноги, оставив на прибрежном песке Дюнкерка горы тяжелого вооружения. Новорожденный вермахт с головокружительной быстротой превращался в мощнейшую армию мира. Большая часть континентальной Западной Европы оказалась под контролем Гитлера. Эта ошеломляющая реальность заставила Сталина срочно менять стратегический план войны.

Еще совсем недавно (17 апреля 1940 г.), менее, чем за месяц до начала немецкого наступления на Западе, выступая на Совещании высшего комсостава Красной Армии, Сталин выразил свою обеспокоенность пассивностью вяло-дерущихся империалистов: “Воевать-то они там воюют, но война какая-то слабая, то ли воюют, то ли в карты играют. Вдруг они возьмут и помирятся, что не исключено”. Два месяца спустя немецкие войска прошли парадным маршем под Триумфальной аркой Парижа, и перед шибко мудрой обезьяной замаячила перспектива оказаться один на один с разъяренным, попробовавшим вкус крови, тигром. Но пронесло.

Летом 40-го года Гитлер в первый (но еще не в последний) раз помог Сталину выкарабкаться из крайне тяжелой ситуации. Вместо того, чтобы вовремя остановиться и, выражаясь циничным языком биржевых спекулянтов, “зафиксировать прибыль”, Гитлер решил добить непокорную Англию. И вот тут-то коса нашла на камень. 22 июня (да, странные шутки отпускает порой История…) 1940 года советский посол И.Майский докладывал из Лондона в Москву:

“Теперь уже можно с полной определенностью сказать, что решение британского правительства, несмотря на капитуляцию Франции, продолжать войну, находит всеобщую поддержку населения… Большую роль в этом сыграли выступления Черчилля. Паники нет. Наоборот, растет волна упрямого, холодного британского бешенства и решимости сопротивляться до конца…”

В августе 1940 г. началось крупномасштабное воздушное наступление на Британские острова. Однако, несмотря на значительное численное превосходство люфтваффе, блицкриг в небе над Лондоном не состоялся. Не удалось задушить Англию и удавкой морской блокадой, хотя немецкие подводники и добились огромных успехов, отправляя на дно морское ежемесячно по 300 000 тонн тоннажа уничтоженных судов. Война, которая в июне 40-го казалась уже завершенной, разгоралась с новой силой, распространяясь на огромной территории от побережья северной Норвегии до пустынь Северной Африки. Товарищ Сталин смог облегченно вздохнуть и приступить к разработке “плана №2”.

План № 2 – это план войны с Германией. Не вместе с Германией, а против Германии.

В отличие от “плана №1”, о содержании которого можно лишь догадываться по отдельным крохам информации, “план № 2” известен сегодня достаточно подробно. В первой половине 90-х годов были рассекречены и опубликованы в ряде сборников следующие документы:

– Докладная записка наркома обороны СССР и начальника Генштаба Красной Армии в ЦК ВКП(б) И.В.Сталину и В.М.Молотову “Об основах стратегического развертывания Вооруженных Сил СССР на Западе и на Востоке”, б/н, не позднее 16 августа 1940 г.[13]

– Документ с аналогичным названием, но уже с номером ( №103202 ) и точной датой подписания ( 18 сентября 1940 г.)[14]

– Докладная записка наркома обороны СССР и начальника Генштаба Красной Армии в ЦК ВКП(б) И.В.Сталину и В.М.Молотову№ 103313 ( документ начинается словами “Докладываю на Ваше утверждение основные выводы из Ваших указаний, данных 5 октября 1940 г. при рассмотрении планов стратегического развертывания Вооруженных Сил СССР на 1941 год”, в связи с чем его обычно именуют “уточненный октябрьский план стратегического развертывания”)[15]

-Докладная записка начальника штаба Киевского ОВО по решению Военного Совета Юго-Западного фронта по плану развертывания на 1940 г, б/н, не позднее декабря 1940 г.[16]
-Выдержки из доклада Генштаба Красной Армии “О стратегическом развертывании Вооруженных Сил СССР на Западе и на Востоке”, б/н, от 11 марта 1940 г.[17]

-Директива наркома обороны СССР и начальника Генштаба Красной Армии командующему войсками Западного ОВО на разработку плана оперативного развертывания войск округа, б/н, апрель 1941 г.[18]

-Соображения по плану стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками, б/н, не ранее 15 мая 1941 г.[19]

К документам, описывающим оперативные планы советского командования следует отнести и материалы январских (1941 г.) оперативно-стратегических игр, проведенных высшим командным составом РККА. К такому выводу нас подводит не только простая житейская логика, но и опубликованная лишь в 1992 г. статья маршала А.М.Василевского (в качестве заместителя начальника Оперативного управления Генштаба он участвовал в разработке всех вышеуказанных оперативных планов), который прямо указывает на то, что “в январе 1941 г., когда близость войны уже чувствовалась вполне отчетливо, основные моменты оперативного плана были проверены на стратегической военной игре с участием высшего командного состава вооруженных сил”.[20]

Строго говоря, информации для размышление предостаточно. В распоряжении историков имеется пять вариантов общего плана стратегического развертывания Красной Армии и материалы по оперативным планам двух важнейших фронтов: Юго-Западного и Западного. В рамках данной статьи следует отметить лишь несколько ключевых моментов.

Во-первых, оперативный план Большой Войны существовал (“Оперативный план войны против Германии существовал, и он был отработан не только в Генеральном штабе, но и детализирован командующими войсками и штабами западных приграничных военных округов Советского Союза” – А.М. Василевский). Странно, что это надо особо подчеркивать, но иные пропагандисты в своем “усердии не по разуму” доходили и до утверждения о том, что “наивный и доверчивый” Сталин заменил разработку военно-оперативных планов любовным разглядыванием подписи Риббентропа на пресловутом “Пакте о ненападении”.

Разумеется, план войны с Германией существовал, и многомесячная работа над ним шла безо всяких оглядок на Пакт. В упомянутых выше планах стратегического развертывания Вооруженных Сил СССР (т.е. начиная с августа 1940 г.) Англия в качестве возможного противника СССР уже не упоминается (!!!); главным противником неизменно считается Германия, которую предположительно могли поддержать Италия, Венгрия, Румыния и Финляндия.

Внимательное сопоставление документов позволяет высказать предположение о преднамеренной (с целью скрыть истинные планы высшего военно-политического руководства страны) дезинформация собственных войск, которая поднималась вплоть до уровня командующих военными округами. Документы, адресованные командованию округов (или составленные в округах в соответствии с директивными указаниями Генштаба) и содержательно и текстуально совпадают с общим планом стратегического развертывания Красной Армии и общим планом первых наступательных операций. Но есть одно важное отличие.

В первых строках “окружных документов” (записка начальника штаба Киевского ОВО декабря 1940 г. и Директива на разработку плана оперативного развертывания Западного ОВО апреля 1941 г.) содержится такая фраза: “Пакты о ненападении между СССР и Германией, между СССР и Италией в настоящее время, можно полагать, обеспечивают мирное положение на наших западных границах”. В документах же высшего руководства (докладных записках наркома обороны на имя Сталина и Молотова) пресловутый “Пакт” не упоминается ни разу! Далее, в апреле 1941 г. Директива наркома обороны СССР так ориентирует командующего войсками Западного особого военного округа:

“СССР не думает нападать на Германию и Италию. Эти государства, видимо, тоже не думают напасть на СССР в ближайшее время. Однако, учитывая ( далее идет перечень различных внешнеполитических событий – М.С.), необходимо при выработке плана обороны СССР иметь в виду не только таких противников, как Финляндия, Румыния, Англия, но и таких возможных противников, как Германия, Италия и Япония”.

И это при том, что в “кремлевских документах” главным противником однозначно называется именно и только Германия, а про возможную войну с Англией нет ни слова!

Во-вторых, все опубликованные на сей момент планы стратегического развертывания представляют собой фактически один и тот же документ, лишь незначительно изменяющийся от одного варианта к другому. Имеет место не только смысловое, но и явное текстуальное сходство всех планов. Все без исключения планы представляют собой план наступательной операции, проводимой за пределами государственных границ СССР. Стратегическая оборонительная операция на собственной территории не рассматривалась даже как один из возможных вариантов развития событий будущей войны! Вся топонимика театра предполагаемых военных действий представляет собой наименования польских и прусских городов и рек. Глубина наступления в рамках решения “первой стратегической задачи” составляет 250-300 км, продолжительной операции – 20-30 дней.

В-третьих, только августовский (1940 г.) вариант плана ставит выбор направления развертывания главных сил Красной Армии в зависимость от вероятных планов противника (“считая, что основной удар немцев будет направлен к северу от устья р. Сан, необходимо и главные силы Красной Армии иметь развернутыми к северу от Полесья”). С большой натяжкой эту логику еще можно назвать “планированием ответного контрудара”. Все же последующие варианты устанавливают направление главного удара исключительно из соображений военно-оперативных и политических “удобств” для наступающей Красной Армии. Оценка вероятных планов германского командования (нанесение немцами главного удара к северу или к югу от болот Полесья) несколько раз меняется, но это уже никак не влияет на выбор направления главного удара Красной Армии.

Конкретнее: начиная с сентября 1940 г. все варианты оперативного плана предусматривают развертывание главных сил Красной Армии в районе так называемого “Львовского выступа” для нанесение удара в общем направлении на Краков-Катовице. Выбор именно такой схемы развертывания составители документов обосновывают сугубо наступательными соображениями: отсутствием у противника на данном направлении долговременных оборонительных укреплений; характером местности, позволяющей в большей степени реализовать ударную мощь танковых соединений; возможностью уже на первом этапе войны отрезать Германию от сырьевых (нефть) и продовольственных ресурсов юго-восточной Европы.

Если сам замысел операции понятен, и дискуссия возможна лишь в плане уточнения отдельных деталей, то даже ориентировочную дату начала “освободительного похода” установить на основании рассекреченных документов невозможно.

Высказанная В.Суворовым и И.Буничем гипотеза о том, что вторжение в Европу Сталин намеревался начать в тот момент, когда немецкие войска высадятся на Британских островах, не находит подтверждения в известных документах. Нет слов, гипотеза красивая и логичная, но для историка одной только “красоты замысла” мало. Не может считаться подтверждением этой гипотезы и имеющаяся в Докладной записке начальника штаба Киевского ОВО (декабрь 1940 г.) фраза: “вооруженное нападение Германии на СССР наиболее вероятно при ситуации, когда Германия в борьбе с Англией будет победительницей и сохранит свое экономическое и военное господствующее влияние на Балканах”. Ни в Москве, ни в Киеве пассивно ждать “вооруженного нападения Германии на СССР” не собирались; план наступления должен был быть реализован еще до того, как “Германия в борьбе с Англией будет победительницей”, но когда именно – об этом в Докладной записке нет ни слова.

Большие вопросы вызывает Доклад Генштаба Красной Армии от 11 марта 1941 г., который – вопреки всем писаным и неписаным правилам научной публикации исторических документов – был опубликован в крайне усеченном виде. Фактически, рассекречен лишь подробный обзор предполагаемых планов и группировки противника. Собственные планы советского командования преднамеренно оставлены “за кадром”.

Интерес к этому документу подогрел никто иной, как сам М.А. Гареев, имевший неосторожность заявить, что в Докладе от 11 марта 1941 г. (в той его части, которая не была опубликована) рукой Ватутина была вписана фраза: “Наступление начать 12.6”.[21] На Интернет-форуме сайта “Военная литература” некий товарищ утверждал, что держал этот документ в руках, что в архивном формуляре уже имеется 12 фамилий людей, работавших с документом, и что указанная рукописная надпись на обороте одного из листов, действительно, имеется. Однако никто из этих загадочных “двенадцати посвященных” полный текст Доклада от 11 марта 1941 г. так и не опубликовал.

Разумеется, ничего, кроме горького смеха сквозь слезы, такая “историографическая ситуация” вызвать не может. Государство российское продолжает успешно играть с независимыми историками в прятки. Помнится, в годы моего детства была такая радиопередача: “Угадайка, угадайка – интересная игра…”

Вернемся, однако, к опубликованным документам. Они дают некоторое основание предположить, что загадочная надпись “наступление начать 12 июня” (если только она существует в действительности! ) никак не могла быть связана с 12 июня 1941 года. Скорее всего, речь шла о лете 1942 года. И вот почему. Апрель 41-го наступил после 11 марта 1941 г. Соответственно, апрельская (1941 г.) Директива наркома обороны на разработку плана оперативного развертывания войск Западного ОВО должна была учитывать решения, принятые Сталиным по Докладу военного руководства от 11 марта. В соответствии с этой Директивой войска Западного ОВО должны были нанести сокрушительные удары “в общем направлении на Седлец, Радом с целью полного окружения, во взаимодействии с Юго-Западным фронтом, Люблинской группировки противника… Овладеть на третий день операции Седлец и на 5 день – переправами на р. Висла”.

Главной ударной силой округа (фронта) должны были стать пять мехкорпусов: 6 МК, 11 МК, 13 МК, 14 МК и 17 МК. Из них к июню 1941 г. почти полностью укомплектован боевой техникой и автотранспортом был один только 6 МК; два других мехкорпуса (11-й и 14-й) по планам Генерального штаба заканчивали формирование лишь в начале 1942 года. Что же касается 13 МК и 17 МК, то они находились на ранней стадии формирования и даже к концу 1941 г. их плановая укомплектованность танками не превышала 25-30%. Начать намеченное Директивой наступление 12 июня 1941 г. такая танковая группировка никак не могла.

В целом, вся развернутая в феврале 1941 г. программа формирования гигантских бронетанковых сил в составе тридцати мехкорпусов по тысяче танков в каждом, перевооружение этой чудовищной бронированной орды на “танки новых типов”, т.е. КВ и Т-34, не могла быть завершена до конца 1942 года (если не позже). Ни один разумный человек – а Сталин, без сомнения, был человеком трезвомыслящим и чрезвычайно осторожным – не стал бы затевать такой грандиозный “капитальный ремонт” за несколько месяцев до Большой Войны. Очень может быть, что в бесконечных заклинаниях советской исторической пропаганды (“Сталин надеялся оттянуть нападение Германии до лета 1942 года”), есть изрядная доля истины. Правда, истины причудливо искаженной. Сталин не для того создавал крупнейшую армию мира, чтобы с замиранием сердца гадать: “нападет – не нападет…” Сталин вел свою собственную, активную и наступательную политику; он вовсе не ждал нападения Гитлера, а выбирал оптимальный момент для нанесения сокрушительного первого удара. В марте 1941 г. этот момент, скорее всего, был отнесен не к лету 41-го, а к началу лета (“12 июня”) 1942 или даже 1943 года.

“В поле две воли” – говорит старинная русская поговорка. Драматичное развитие событий мировой войны не позволило Сталину подготовиться к вторжению в Европу основательно, “с чувством, с толком, с расстановкой”. В какой-то момент весны 1941 г. Сталин понял, что “оттянуть” до лета следующего года не удастся, и нанести удар первым возможно лишь в том случае, если Красная Армия начнет наступление не позднее сентября 1941 года. Так умер, не успев реализоваться, “план № 2”, и высшему военно-политическому руководству Советского Союза пришлось разрабатывать “план № 3”.

Когда произошел этот резкий поворот в планах Сталина? Как ни странно, но мы можем определить этот момент времени с точностью до одного-двух месяцев (что в отсутствии прямых документальных свидетельств может считаться высокой точностью). Не раньше 6 апреля – и не позже 24 мая 1941 г.

6 апреля 1941 г. – один из наиболее загадочных дней в истории Второй Мировой войны. Напомним основную канву событий. В ночь с 26 на 27 марта в Белграде произошел военный переворот, инспирированный то ли английской, то ли советской спецслужбами. Новое правительство генерала Симовича заявило о своем намерении дать твердый отпор германский притязаниям и обратилось с просьбой о помощи к Советскому Союзу.

3 апреля (т.е. всего лишь через неделю после переворота) югославская делегация уже вела в Москве переговоры о заключении договора о дружбе и сотрудничестве с самим Сталиным. Несмотря на то, что Германия через посла Шуленбурга довела до сведения Молотова свое мнение о том, что “момент для заключения договора с Югославией выбран неудачно и вызывает нежелательное впечатление”, в 2-30 ночи 6 апреля 1941 г. советско-югославский договор был подписан.

Через несколько часов после его подписания самолеты люфтваффе подвергли ожесточенной бомбардировке Белград, и немецкие войска вторглись на территорию Югославии. Советский Союз никак и ничем не помог своему новому другу. 6 апреля, примерно в 16 часов по московскому времени Молотов принял Шуленбурга и, выслушав официальное сообщение о вторжении вермахта в Югославию, ограничился лишь меланхолическим замечанием: “Крайнепечально, что, несмотря на все усилия, расширение войны, таким образом, оказалось неизбежным…”[22]

Что это было? Для какой надобности Сталин демонстративно “дразнил” Гитлера, не имея желания (да и практической возможности) оказать Югославии действенную военную помощь? Доподлинно известно, что в Берлине этот странный дипломатический демарш восприняли с крайним раздражением. Позднее (22 июня 1941 г.) именно события 5-6 апреля были использованы в германском меморандуме об объявлении войны Советскому Союзу как главное свидетельство враждебной политики, которую Советский Союз проводил в отношении Германии (“С заключением советско-югославского договора о дружбе, укрепившем тыл белградских заговорщиков, СССР присоединился к общему англо-югославо-греческому фронту, направленному против Германии”).

6 апреля – это последний день, про который можно с уверенностью сказать, что в этотдень советско-германские отношения были весьма напряженными и недружественными. Далее внешняя (подчеркнем и это слово тремя жирными чертами) канва событий резко меняется. Причем меняется в сугубо одностороннем порядке – Москва начинает демонстративно и навязчиво дружить с Берлином.

13 апреля 1941 г. произошло крупное событие мирового значения: в Москве был подписан Пакт о нейтралитете между СССР и Японией – соглашение, которое развязывало Сталину руки для действий на Западе. В этот же день случился и небольшой эпизод на московском вокзале, привлекший, однако, к себе пристальное внимание политиков и дипломатов всего мира. В отчете, который посол Германии в тот же день с пометкой “Срочно! Секретно!” отправил в Берлин, этот странный эпизод был описан так:

“…Явно неожиданно как для японцев, так и для русских вдруг появились Сталин и Молотов и в подчеркнуто дружеской манере приветствовали Мацуоку и японцев, которые там присутствовали, и пожелали им приятного путешествия. Затем Сталин громко спросил обо мне и, найдя меня, подошел, обнял меня за плечи и сказал: “Мы должны остаться друзьями, и Вы должны теперь всё для этого сделать!”.

Затем Сталин повернулся к исполняющему обязанности немецкого военного атташе полковнику Кребсу и, предварительно убедившись, что он немец, сказал ему: “Мы останемся друзьями с Вами в любом случае”. Сталин, несомненно, приветствовал полковника Кребса и меня таким образом намеренно и тем самым сознательно привлек всеобщее внимание многочисленной публики, присутствовавшей там”.

Жаркие объятия у дверей вагона были вскоре дополнены и другими, столь же демонстративными действиями. В Москве были закрыты посольства и дипломатические представительства стран, разгромленных и оккупированных вермахтом. Не стало исключением и посольство той самой Югославии, на договоре о дружбе с которой, как говорится, “еще не просохли чернила”. С другой стороны, взаимоотношения с Великобританией дошли до такой точки замерзания, что английский посол С.Криппс 6 июня 1941 г. был отозван из Москвы в Лондон “для консультаций”.

В мае 1941 г. Советский Союз с молниеносной готовностью признал прогерманское правительство Ирака, пришедшее к власти путем военного переворота. В самом благожелательном по отношению к Германии духе решались все вопросы экономического сотрудничества. В меморандуме МИД Германии от 15 мая 1941 г. отмечалось:

“Переговоры с первым заместителем Народного комиссара внешней торговли СССР были проведены в весьма конструктивном духе… У меня создается впечатление, что мы могли бы предъявить Москве экономические требования, даже выходящие за рамки договора от 10 января 1941 года… В данное время объем сырья, обусловленный договором, доставляется русскими пунктуально, несмотря на то, что это стоит им больших усилий; договоры, особенно в отношении зерна, выполняются замечательно…”[23]

Престарелый граф Шуленбург был совершенно очарован объятиями гостеприимных московских хозяев (к слову говоря, в 1944 г. бывший посол Германии в СССР был казнен за участие в заговоре против Гитлера, так что его “наивная доверчивость” могла быть и не столь наивной, как кажется). 24 мая 1941 г. в очередном донесении в Берлин он пишет:

“… То, что эта внешняя политика, прежде всего, направлена на предотвращение столкновения с Германией, доказывается позицией, занятой советским правительством в последние недели (подчеркнуто мной – М.С.), тоном советской прессы, которая рассматривает все события, касающиеся Германии, в не вызывающей возражений форме, и соблюдением экономических соглашений…” [24]

5 мая 1941 г. Сталин назначил себя Председателем СНК, т.е. главой правительства СССР. Это событие удивило тогда всех – кроме, разумеется, граждан Страны Советов, которые горячо и единодушно одобрили очередное мудрое решение. Все остальные терялись в догадках. Позднее, осенью 1941 г. С.Криппс писал в своем докладе на имя министра иностранных дел Э.Идена:

“… в СССР начали происходить вещи, имевшие очевидно, некоторые специальные цели. Вскоре после первомайского парада был опубликован Указ о назначении Сталина на пост премьер-министра, что, несомненно, было актом громадного политического значения. Все утверждали, что за этим его шагом скрывается какая-то важная цель, но никто с уверенностью не знал, что это значило…”[25]

Тайна сия велика есть. Вряд ли надо объяснять, что и до 5 мая 1941 г. товарищ Сталин, будучи всего лишь одним из многих депутатов Верховного Совета СССР, обладал абсолютной полнотой власти. И до 5 мая 1941 г. товарищ Молотов, являясь номинальным Председателем СНК, согласовывал любой свой шаг, любое решение правительства с волей Сталина. Долгие годы Сталин управлял страной, не испытывая нужды в формальном оформлении своего фактического статуса единоличного диктатора. Что же изменилось в начале мая 41-го года?

10 мая 1941 г. в Комитете Обороны при СНК СССР был утвержден “Перечень вопросов, подлежащих рассмотрению на совещании” (кого с кем – не указано). Пункт 14 повестки дня звучит так: “О дополнительных сметах расходов на период мобилизации и первый месяц войны”.[26] 12 мая 1941 г. подготовлен “Перечень вопросов в ЦК ВКП(б)”. Пункт 7: “О работе ГВФ (Гражданский Воздушный флот) в военное время”.[27]

Особого внимания заслуживает следующий документ. 4 июня 1941 г. нарком ВМФН.Кузнецов направляет заместителю Председателя СНК (т.е. заместителю Сталина) Н. Вознесенскому докладную записку № 1146. Гриф секретности документа: “совершенно секретно, особой важности”. И это действительно документ особой важности для историка – в нем впервые рядом со словосочетанием “военное время” появляются абсолютно конкретные даты: “Представляю при этом ведомость потребности наркомата ВМФ по минно-торпедному вооружению на военное время с 1.07.41 по 1.01.43. Прошу Ваших указаний об увеличении выделенных количеств минно-торпедного вооружения, учитывая, что потребность в них на 2-е полугодие 1941 в/г составляет 50% от общей потребности на период до 1.01.43 г.” [28]

Как видим, нарком ВМФ планирует воевать уже в следующем месяце. Оперативный план этой большой морской войны уже составлен – в противном случае Н.Г. Кузнецов не мог бы прогнозировать конкретное распределение расхода минно-торпедного вооружения по каждому полугодию.

В мае (не ранее 15 мая, точная дата не известна) был составлен очередной вариант “Соображений по плану стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза”. Майские “Соображения” – полностью повторяющие все предыдущие варианты по целям, задачам, направлениям главных ударов, срокам и рубежам – содержат некоторый новый момент. А именно: “Германия имеет возможность предупредить нас в развертывании и нанести внезапный удар”. Во всех других известных вариантах плана стратегического развертывания подобной по содержанию фразы нет. Далее разработчики плана настойчиво предлагают “ни в коем случае не давать инициативы действий Германскому Командованию, упредить противника и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет еще организовать фронт и взаимодействие родов войск”.

Исключительно важно подчеркнуть, что речь идет вовсе не о “большей агрессивности” майских “Соображений” – все предыдущие варианты также не предлагали ничего иного, кроме проведения крупномасштабной наступательной операции за пределами государственных границ СССР. Что же до намерения опередить противника и “ни в коем случае не давать ему инициативы действий”, то оно является всего лишь элементарным требованием здравого смысла. Существенная новизна заключается в том, что в мае 41-го советское командование уже не столь уверено в том, что ему удастся это сделать, и поэтому просит Сталина незамедлительно провести все необходимые мероприятия, “без которых невозможно нанесение внезапного удара по противнику как с воздуха, так и на земле”.

24 мая 1941 г. в кабинете Сталина состоялось многочасовое совещание, участниками которого, кроме самого Сталина, были:

– заместитель главы правительства и нарком иностранных дел Молотов

– нарком обороны Тимошенко

– начальник Генерального штаба Жуков

– начальник Оперативного управления Генштаба Ватутин

– начальник Главного управления ВВС Красной Армии Жигарев

– командующие войсками пяти западных приграничных округов, члены Военных советов и  командующие ВВС этих округов.

Других столь же представительных совещаний высшего военно-политического руководства СССР не было ни за несколько месяцев до 24 мая, ни после этой даты вплоть до начала войны.

Не менее примечательным является и перечень тех лиц, которых на Совещании 24 мая 1941 г. не было. Не были приглашены:

– председатель Комитета Обороны при СНК СССР маршал Ворошилов

– заместители наркома обороны: маршалы Буденный, Кулик, Шапошников, генерал армии Мерецков

– начальник Главного управления политической пропаганды РККА Запорожец

– нарком ВМФ Н.Кузнецов

– нарком внутренних дел Л.Берия

– секретари ЦК ВКП(б) Жданов и Маленков, курировавшие по партийной линии военные  вопросы и входившие в состав Главного Военного Совета

Вот, собственно, и весь “массив информации”. Ничего большего не известно и по сей день. Ни советская, ни российская официальная историография не проронила ни слова о предмете обсуждения и принятых 24 мая решениях. Ничего не сообщили в своих мемуарах и немногие дожившие до смерти Сталина участники Совещания. Рассекреченные уже в начале 21-го века Особые Папки протоколов заседаний Политбюро ЦК ВКП(б) за май 1941 г. (РГАСПИ, ф.17, оп. 162, д.34-35) также не содержат даже малейших упоминаний об этом Совещания. И лишь маршал Василевский в своей статье, пролежавшей в архивной тиши без малого 27 лет, вспоминает: “За несколько недель до нападения на нас фашистской Германии, точной даты, к сожалению, назвать не могу, вся документация по окружным оперативным планам была передана Генштабом командованию и штабам соответствующих военных округов”.

Какие выводы можем мы сделать на основании имеющихся обрывков информации? 24 мая 1941 г. состоялось Совещание высшего военно-политического руководства страны. Состав участников Совещания достаточно странный: отсутствуют маршалы, занимающие высокие и громкие по названию должности, зато присутствуют генерал-лейтенанты из округов. Если бы в кабинете у Сталина происходило обычное “дежурное мероприятие”, что-нибудь вроде обсуждения итогов боевой подготовки войск и планов учений на летний период, то состав участников, скорее всего, был бы иным. Остается предположить, что память не подвела Василевского, и именно в ходе Совещания 24 мая 1941 г. содержание сверхсекретных оперативных планов было доведено до сведения исполнителей, т.е. командования приграничных военных округов (будущих фронтов).

Если это так, то тогда становится совершенно понятным и подбор участников Совещания (только те, кто разрабатывал последний вариант оперативного плана войны, и кому этот план предстояло выполнять) и строжайшая, непроницаемая завеса секретности, которая окружала (и окружает по сей день) все, что связано с тайной Совещания 24 мая. Если наше предположение верно, и на Совещании 24 мая 1941 г. утвержденный Сталиным план войны против Германии был доведен до сведения будущих командующих фронтов, то “диапазон возможных дат” начала операции сужается практически до двух месяцев: от середины июля до конца августа 1941 г.

Кратко поясним этот, достаточно очевидный, вывод. Если бы в мае 41-го вторжение в Европу планировали начать в 1942 (и уж тем более – в 1943) году, то 24 мая 1941 г.сверхсекретные оперативные планы не стали бы передавать командованию военных округов. Слишком рано. Опасно – резко увеличивается возможность утечки информации. Да и бессмысленно – до лета 1942 г. военно-политическая ситуация могла многократно измениться. И сам факт проведения Совещания 24 мая, и явно обозначившаяся с середины апреля политика показного “миролюбия” в отношениях с Германией, и официальное принятие Сталиным должности главы правительства СССР, и – самое главное – начавшаяся с конца мая скрытая мобилизация и крупномасштабная передислокация войск, позволяют предположить, что план Сталина № 3 предполагал начать вторжение в Европу уже летом 1941 года.

Указать точную конкретную дату начала стратегического сосредоточения войск Красной Армии не представляется возможным. Красивая метафора, предложенная В.Суворовым (“лев в саванне сначала долго и бесшумно подползает к своей жертве и только в последний момент, с оглушительным рычанием, бросается на нее в открытом прыжке”) как нельзя лучше описывает ситуацию мая-июня 1941 г. Стратегическое развертывание Красной Армии происходило в обстановке небывалой секретности, с нарушением многих “общепринятых” правил. “Общий объем перевозок войсковых соединений составлял 939 железнодорожных эшелонов. Растянутость выдвижения войск и поздние сроки сосредоточения определялись мерами маскировки и сохранением режима работы железных дорог по мирному времени” – пишут авторы коллективного труда “1941 год – уроки и выводы” (составлен большой группой военных историков СССР в 1992 г.)

Фраза о “растянутости выдвижения войск”, да еще и с “сохранением режима работы железных дорог по мирному времени” заслуживает особого внимания. Для многомиллионных армий первой половины 20-го века железные дороги, поезда и паровозы стали важнейшим “родом войск”, во многом предопределявшим исход главных сражений двух мировых войн. Соответственно, все страны имели разработанные еще в мирное время планы перевода железнодорожного движения на режим “максимальных военных перевозок”. Так, на этапе стратегического развертывания вермахта для вторжения в СССР железные дороги перешли на график максимальных военных перевозок с 23 мая. Режим военных перевозок в европейской части СССР вводился (12 сентября 1939 г.) даже на этапе стратегического развертывания Красной Армии перед войной с полуразрушенной вторжением вермахта Польшей.[29] Однако в июне 1941-го года ничего подобного сделано не было!

По расчетам, содержавшимся в предвоенных планах советского командования, для осуществления перевозок по планам стратегического развертывания войск Красной Армии требовалось от 8 дней (для Северного фронта, т.е. Ленинградского ВО) до 30 дней (для Юго-Западного фронта, т.е. Киевского ОВО). Фактически же, в условиях сохранения режима работы железных дорог мирного времени, перегруппировка войск не форсировалась, а фактически затягивалось. Затягивалось со вполне понятной, откровенно названной в 1992 г. группой советских историков целью – обеспечить максимально возможные “меры маскировки”. Говоря еще проще – не вспугнуть “дичь” раньше времени.

Первыми начали выдвижения находящиеся в Забайкалье и в Монголии соединения 16-й Армии и 5-го мехкорпуса. 22 мая 1941 г. началась погрузка первых частей в эшелоны, которые с учетом огромного расстояния и сохраняющегося графика работы железных дорог мирного времени должны были прибыть на Украину, в район Бердичев – Проскуров – Шепетовка в период с 17 июня по 10 июля. С 13 по 22 мая поступили распоряжения Генштаба о начале выдвижения к западной границе еще двух армий резерва Главного командования. 22-я армия выдвигалась в район Великие Луки – Витебск со сроком окончания сосредоточения 1- 3 июля, 21-я армия сосредоточивалась в район Чернигов – Гомель – Конотоп ко 2 июля.29 мая принято решение о формировании 19-й Армии и развертывании ее в районе Черкассы – Белая Церковь к 7 июля. Не ранее 13 июня принято решение о формировании на базе соединений Орловского и Московского ВО еще одной, 20-й Армия, которая должна была сосредоточиться у Смоленска к 3-5 июля

“Переброска войск была спланирована с расчетом завершения сосредоточения в районах, намечаемых оперативными планами, с 1 июня по 10 июля 1941 г.”.Уже за одну эту фразу авторов коллективной монографии “1941 год – уроки и выводы” следовало бы наградить медалью “За отвагу”. Фактически, эта фраза означает, что при разработке”оперативных планов”, в частности – при составлении графика развертывания, немецкое вторжение не предполагалось. Хронология тут очень простая. Войска, завершившие сосредоточение к 10 июЛя, закончат оперативное развертывание и изготовятся к бою не раньше 15-20 июля. В целях проведения стратегической ОБОРОНИТЕЛЬНОЙ операции это уже безнадежно поздно (что и было беспощадно подтверждено на полях сражений лета 1941 г.).

Наивно было бы ожидать, что Гитлер – если он решиться напасть на СССР в 1941 году – станет тянуть с началом вторжение до второй половины июЛя. Как известно ныне, по первоначальному плану германского командования вторжение должно было начаться 15 мая, после окончательного просыхания грунтовых дорог европейской части СССР от весенней распутицы. Балканская кампания “смешала карты” Гитлера и привела к отсрочке нападения на СССР на целых пять недель (не секрет, что по мнению многих военных специалистов – и не только из числа “битых гитлеровских генералов” – эта задержка фатальным образом отразилась на итогах кампании). Начать же наступление во второй половине июля было бы полным безумием – даже при отсутствии всякого сопротивления со стороны Красной Армии немецкой пехоте (а это четыре пятых армии вторжения) предстояло брести к установленной в “плане Барбаросса” линии Архангельск-Астрахань по пояс в снегу…

“Завершение сосредоточения в районах, намечаемых оперативными планами” в первой декаде июля означает готовность к началу стратегической НАСТУПАТЕЛЬНОЙ операции с 15-20 июля. Это “нижняя граница” даты начала вторжения в Европу по сталинскому “плану № 3”. Верхнюю границу также не сложно определить, исходя их оценки природно-климатических условий восточно-европейского ТВД.

Главный удар, как было уже отмечено выше, предстояло нанести в направлении Львов – Краков, с дальнейшим развитием наступления на Катовице. Плановая продолжительность решения “первой стратегической задачи” составляла 25-30 дней. Но не все на войне идет по плану, к тому же за успешным решением “первой задачи” должна была последовать следующая. С другой стороны, в южной Польше, в Румынии, Словакии и Венгрии тоже бывает осень и даже зима – сырая, слякотная, с дождями, туманами и мокрым снегом. Для действий авиации и моторизованных войск это значительно хуже “нормальной” русской зимы с крепкими морозами, которые превращают все дорожные направления в “дорогу с твердым покрытием” и сковывают озера и реки ледяным “мостом”. Таким образом, конец августа – начало сентября может считаться предельным сроком, после которого начинать крупномасштабное наступление в южной Польше и на Балканах было бы слишком рискованно.

Стоит сравнить хронологию стратегического развертывания Красной Армии с тем, как шла подготовка к вторжению по другую сторону будущего фронта. В декабре 1940г.Гитлер сообщил своим генералам: “Приказ о стратегическом развертывании вооруженных сил против Советского Союза я отдам в случае необходимости за восемь недель до намеченного срока начала операции”. Это обещание (“восемь недель”) Гитлер выполнил – день начала операции (22 июня 1941 г.) был окончательно установлен и доведен до сведения верховного командования вермахта 30 апреля, т.е. за 52 дня до начала операции. Отсчитав те же восемь недель от даты Совещания 24 мая мы попадаем в 19 июля – вполне реалистичный срок завершения всех мероприятий по стратегическомуразвертыванию Красной Армии.

В качестве предполагаемого срока начала войны называли июль-август 1941 г. и многие из захваченных в плен командиров Красной Армии. Разумеется, круг лиц, допущенных к военной тайне такой важности, как точная дата внезапного нападения, был крайне ограничен, поэтому приведенные ниже показания могут служить лишь отражением общих настроений, “общего духа”, который витал в Красной Армии летом 41-го года.

Так, военврач Котляревский, призванный 30 мая 1941 г. на 45-дневные “учебные сборы” в медсанбат 147-й стрелковой дивизии, сообщил, что “7 июня медицинскому персоналу доверительно сообщили, что по истечении 45 дней увольнения не последует, так как в ближайшее время будет война с Германией”.

Капитан Краско, адъютант командира 661-го полка 200-й стрелковой дивизии показал: “Еще в мае 1941 г. среди офицеров высказывалось мнение о том, что война начнется после 1 июля”.

По словам майора Коскова, командира 25-го полка 44-й стрелковой дивизии, “судя по масштабу и интенсивности подготовки к войне, русские напали бы на Германию максимум через 2-3 недели” (после 22 июня – М.С.).

Полковник Гаевский, командир полка 29-й танковой дивизии (в документах 29 тд нет упоминаний о полковнике с такой фамилией – М.С.) показал: “Среди командиров много говорили о войне между Германией и Россией. Существовало мнение, что война начнется примерно 15 июля”.

Майор Соловьев, начштаба 445-го полка 140 стрелковой дивизии: “В принципе конфликта с Германией ожидали после уборки урожая, примерно в конце августа – начале сентября. Поспешную передислокацию войск к западной границе можно объяснить тем, что срок нападения перенесли назад”.

Подполковник Ляпин, начальник оперативного отделения штаба 1-й мотострелковой дивизии, показал, что “советское нападение ожидалось осенью 1941 г.”.

Генерал-майор Малышкин (перед войной – старший преподаватель, затем начальник курса в Академии Генерального штаба; начальник штаба 19-й Армии Западного фронта, пленен 11 октября в Вяземском “котле”; один из главных сподвижников Власова, повешен 1 августа 1946 г.) заявил, что “Россия напала бы в середине августа, используя около 350-360 дивизий”.[30]

Показания, данные во вражеском плену, да еще и лицами, активно сотрудничавшими с оккупантами, вызывают понятные сомнения. Однако, злополучный месяц август, как вероятный срок начала войны, всплывает в самых неожиданных документах.

В январе 1941 г. Генеральный штаб провел с высшим командным составом Красной Армии две стратегические военные игры. Руководил подготовкой и проведением игр лично нарком обороны маршал Тимошенко, об их результатах было доложено Сталину. Странно, но ход игр был привязан не к абстрактным числам (“первый день операции”, “пятый день операции”…), а к неким августовским (!!!) датам.

В начале июня 1941 г. советскую военную базу на “арендованном” финляндском полуострове Ханко посетил с инспекцией командующий Ленинградского ВО генерал-лейтенант М.М. Попов. 15 июня М.М. Попов подписал доклад, направленный в наркомат обороны СССР, в котором выразил обеспокоенность недостаточной, по его мнению, обороноспособностью базы в Ханко и высказал целый ряд конкретных предложений по ее укреплению. Заканчивался же доклад следующей фразой: “Все эти мероприятия необходимо провести не позднее 1 августа 1941 г. ( подчеркнуто мной – М.С. )” [31]

17 июня 1941 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение “призвать в армию 3700 политработников запаса для укомплектования среднего политсостава. Призыв произвести с 1 июля по 1 августа 1941 г.”[32]

18 июня 1941 г. Политбюро ЦК ВКП(б) принимает следующее решение: “выдать наркомату обороны в июне из госрезервов 750 тыс. штук автомобильных шин с возвратом в УГМР [Управление государственных мобилизационных резервов] в сентябре. Разрешить Наркомрезинпрому прекратить с 18 июня отгрузку а/м шин всем потребителям, за исключением наркоматов и ведомств, указанных в Приложении 1, с переносом недогрузов на 4-й квартал”.[33]

В этом документе нет слова “август” – но есть четкое понимание того, что в июне-июле у наркомата обороны возникнет экстренная, “пиковая” потребность в авторезине. Эту потребность решено покрыть с использование чрезвычайных мер, а образовавшуюся в запасах и снабжении гражданских ведомств “брешь” постепенно восполнить, начиная с сентября-октября. Можно с большой долей уверенности предположить, что экстренная потребность в авторезине была связана с запланированной на июль-август открытой мобилизацией, в рамках которой из народного хозяйства в Красную Армию предстояло передать порядка 240 тыс. автомобилей.

В архиве Коминтерна хранится интереснейшая коллекция документов – отчеты о проделанной работе (в большинстве случаев – подрывной) финских коммунистов, перешедших в сентябре 1941 г. линию фронта. Среди прочих лежит и доклад товарища Рейно В. Косунена “О работе парторганизаций в Хельсинки и Куопио”. Заканчиваетсяотчет следующим самокритичным замечанием:

“Мы, члены партии, не были на уровне международных событий в то время, когда началась новая война. За две недели до начала войны между Германией – Советским Союзом и Финляндией (так в тексте – М.С.) я получил от руководства партии доклад об оценке положения, т.к. я должен был выехать в партийную командировку в Коркила.

Доклад содержал следующее:

1. Война продолжается и распространяется. Это не молниеносная война.

2. В положении Финляндии не ожидается изменений до осени (подчеркнуто мной – М.С.), таким образом война пока не ожидается.

Мы, значит, не готовились к войне раньше, чем осенью”.[34]

Способность к самокритике украшает человека – но в данном случае товарищ Косунен несправедлив к себе и неназванным “членам партии”. Партия эта управлялась не из Хельсинки, а из Москвы. Никаких других “оценок положения”, кроме тех, что поступали от московского руководства, финские товарищи выработать не могли (да и не имели права). И если финские коммунисты готовились к войне, которая начнется “не раньше осени”, то эту мысль им подсказали не случайно. Не случайно и то, что датапредполагаемого начала войны названа с некоторым запаздыванием – продуманная дезинформация рядовых исполнителей является важным и общепринятым приемом сокрытия подлинной информации…

Строго говоря, на этом краткий обзор трех планов Сталина можно считать завершенным. Подробная детализация и уточнение важных деталей станут возможными лишь с расширением источниковой базы. С другой стороны, самое важное доподлинно известно уже сейчас – ни один из этих планов так и не был реализован.

В июне 1941 г. фактически еще только-только начинавшееся стратегическое развертывание Вооруженных Сил СССР было прервано гитлеровским вторжением. Не завершившие отмобилизование войска, разбросанные на огромных пространствах, не успевшие построить ни запланированные наступательные, ни импровизированные оборонительные группировки, подверглись сокрушительному удару вермахта и фактически были разгромлены по частям. И лишь огромные размеры этих “частей”, колоссальные людские ресурсы (во втором полугодии 1941 г. в Красную Армию было призвано 11.790 тыс. человек), циклопические горы оружия, накопленного в предвоенные годы, мощная, географически недоступная для немецкой авиации оборонная промышленность, позволили избежать полного поражения.

Есть, однако, еще один вопрос, еще одна историческая проблема, безо всякого преувеличения заслуживающая названия “тайна июня 41-го”. Проблема заключается в том,что в последние мирные дни (ориентировочно с 13 по 22 июня 1941 г.) высшее военно-политическое руководство СССР совершало действия (или не менее удивительные бездействия), абсолютно неадекватные сложившейся обстановке. Или мы имеем дело с проявлением безумия, приступом временной невменяемости товарища Сталина (что, к слову говоря, вполне допустимо – история переполнена примерами безумных поступков сильных мира сего), или в те дни вступил в действие некий, пока еще никем толком не дешифрованный, “план Сталина № 4”.

В чем конкретно состояли эти “неадекватные действия и бездействия”? В отсутствии  реакции на действия противника

Для Гитлера моментом перехода от стадии скрытного “подкрадывания” к последнему решительному рывку наступил 6 – 10 июня 1941 г.. В эти дни началась погрузка в идущие на Восток железнодорожные эшелоны танковых и моторизованных дивизий вермахта (до этого момента у западных границ СССР накапливалась пехота, постепенно нарастающая концентрация которой не давала еще оснований для однозначных выводов о целях немецкого командования). 14-20 июня механизированные соединения прибывали на станции выгрузки в 100-150 км от границы и походными колоннами двигались в исходные для наступления районы.

Танковая дивизия вермахта – это в среднем 200 танков и более 2,5 тыс. колесных и гусеничных машин, транспортеров, тягачей и броневиков. Походная колонна танковой дивизии – это грохочущая, поднимающая пыль до неба “стальная лента” протяженностью в несколько десятков километров. Да и не одна дивизия шла к советским границам. Так, на узкой (примерно 35*35 км) полоске “Сувалкского выступа” (на стыке границ Восточной Пруссии, Литвы и Белоруссии) во второй декаде июня сгрудились четыре танковые ( 20-я, 7-я, 12-я, 19-я ) и три моторизованные (14-я, 20-я, 18-я) дивизии вермахта. И это в дополнение к девяти пехотным (26, 6, 35, 5, 161, 28, 8, 256, 162).

В те же самые дни происходило широкомасштабное перебазирование авиагрупп люфтваффе на приграничные аэродромы. Так, две самые крупные истребительные эскадры (авиадивизии) 2-го Воздушного флота (JG 53 и JG 51) перелетели на аэродромы оккупированной Польши, соответственно, 12-14 и 13-15 июня 1941 г. На аэродромном узлу Сувалки (и близлежащих полевых аэродромах) базировались четыре группы (полка) пикирующих “Юнкерсов”, пять истребительных авиагрупп и две штурмовые (ZG) группы, оснащенные двухмоторными Ме-110. Не заметить такую концентрации сил противникав полосе 30-50 км от границы советская разведка не могла. Еще труднее было ошибиться в оценке задачи, которую поставило немецкое командование перед войсками, сосредотачиваемыми на узких пятачках, вдающихся в советскую территорию на стыке военных округов/фронтов.

По здравой логике, по основополагающим азам военной науки и в соответствии с многолетним практическим опытом в подобной ситуации военно-политическое руководство СССР должно было незамедлительно принять два взаимосвязанных решения: 1. начать полномасштабную мобилизацию (т.е. призвать плановое количество резервистов, изъять из народного хозяйства и передать в распоряжение армии сотни тысяч автомашин и десятки тысяч тракторов, разбронировать мобилизационные запасы военного имущества) и 2. начать операцию прикрытия мобилизации сосредоточения и развертывания. Именно эти два решения и представляют собой конкретное практическое содержание того, что на обыденном языке называется “привести войска в состояние полной боевой готовности”.

Однако, ни того, ни другого сделано не было.

Советский Союз, эта предельно милитаризированная тоталитарная империя, которая на протяжении многих лет готовилась к Большой Войне с немыслимым для ее соседей размахом, оказалась единственным из числа участников Второй Мировой войны (имея в виду крупные европейские государства, а не латиноамериканские банановые республики), который не провел полномасштабную мобилизацию Вооруженных Сил до начала боевых действий. Более того – открытая мобилизация в СССР была начата даже не в день начала войны, а на второй день – 23 июня 1941 г. Это абсолютно невозможная, невероятная ситуация. Такого не было нигде: Германия и Польша, Франция и Финляндия, Румыния, Италия и Бельгия – все эти страны началимобилизацию за несколько дней, или даже за несколько недель до начала войны. Единственным исключением из правил оказался Советский Союз.

Мобилизационные мероприятия первого дня мобилизации были расписаны по часам. Каждый час задержки дарил противнику дополнительные преимущества. И тем не менее, Указа Президиума Верховного Совета СССР гласил:

“На основании статьи 49 пункта “Л” Конституции СССР Президиум Верховного Совета объявляет мобилизацию на территории военных округов – Ленинградского, Прибалтийского особого, Западного особого, Киевского особого, Одесского, Харьковского, Орловского, Московского, Архангельского, Уральского, Сибирского, Приволжского, Северокавказского и Закавказского.

Мобилизации подлежать военнообязанные, родившиеся с 1905 по 1918 год включительно.

Первым днем мобилизации считать 23 июня 1941 года”.

Это – полный текст Указа. От начала и до конца. Объявление мобилизации с 23 июня есть действие настолько невероятное, что авторы многих исторических книг, без долгих рассуждений, датой начала мобилизации называют “естественное и понятное всем” 22 июня…

Примечательная деталь – маршал Жуков, отчетливо понимающий всю абсурдность ситуации НЕобъявления мобилизации в день начала войны, начинает выдумывать (и это выражаясь предельно вежливо) в своих мемуарах такую историю:

“… С. К. Тимошенко позвонил И. В. Сталину и просил разрешения приехать в Кремль, чтобы доложить проект Указа Президиума Верховного Совета СССР о проведении мобилизации и образовании Ставки Главного Командования, а также ряд других вопросов. И. В. Сталин ответил, что он занят на заседании Политбюро и может принять его только в 9 часов (странно, что ранним утром 22 июня могло быть более важным для пресловутого “Политбюро”, нежели доклад руководства Вооруженных Сил? – М.С. ) … Короткий путь от наркомата до Кремля автомашины наркома и моя покрыли на предельно большой скорости. Нас встретил А. Н. Поскребышев и сразу проводил в кабинет И. В. Сталина…”[35]

Сколько времени могла занять эта поездка “на предельно большой скорости” от одного здания в центре Москвы до другого? Если бы свидетельство Жукова было правдой, то Поскребышев открыл бы перед Тимошенко и Жуковым дверь в кабинет Хозяина примерно в 9 часов 20 минут. Больше 20 минут и не надо для того, чтобы доехать от дома к дому, предъявить документы охранникам и подняться бегом по лестнице. Увы, “Журнал посещений” молча, но твердо уличает Жукова во лжи: в кабинет Сталина и он, и маршал Тимошенко вошли в 14-00. В два часа пополудни. Машины “мчалась” пять часов… Фактически, совещание военных в кабинете Сталина началось в 14-00, и в 16-00 Тимошенко, Жуков, Кулик, Ватутин и Шапошников вышли из кабинета Сталина. Телеграмма об объявлении мобилизации была подписана наркомом обороны и сдана на Центральный телеграф Министерства связи в 16 ч 40 мин. 22 июня 1941 г.

“Мобилизация – это война”. Комплекс мобилизационных мероприятий настолько велик, что скрыть от противника начавшуюся мобилизацию не удастся (в случае же объявления Указа Президиума ВС, о “скрытности” мобилизации и говорить-то не приходится). Объявление (или фактическое начало) мобилизации может подтолкнуть противника к началу военных действий. Такая угроза вполне реальна. Именно по этой причине во всех без исключения планах стратегического развертывания Вооруженных Сил СССР равно, как и в планах оперативного развертывания войск военных округов, было предусмотрено проведение на начальном этапе операции по прикрытию мобилизации и сосредоточения.

В период с 5 по 14 мая 1941 г. в округа была направлена Директива наркома обороны на разработку полноценных планов прикрытия, и эта работа была завершена в конце мая – начале июня 1941 г. Планы прикрытия существовали, они были детализированы до уровня армий, корпусов и дивизий и хранились в штабах в знаменитых “красных пакетах”. Дело оставалось за малым – планы прикрытия надо было достать из сейфа и ввести вдействие.

И вот тут-то возникает большая проблема. В отличие от часового на посту (которыйне только имеет право, но и обязан принять решение на применение оружия самостоятельно, не дожидаясь никаких руководящих указаний сверху) ни один командир не имел права начать проведение операции прикрытия без прямого приказа вышестоящего начальника. На “вершине пирамиды”, на уровне командования военных округов/фронтов планы прикрытия заканчивались следующей фразой: “План прикрытия вводится в действие при получении шифрованной телеграммы за подписью наркома обороны СССР, члена Главного Военного совета и начальника Генерального штаба следующего содержания: “Приступить к выполнению плана прикрытия 1941 года”.

Но эти четыре слова так и не были произнесены. Вместо короткой, заранее оговоренной фразы (“ввести в действие план прикрытия”) поздним вечером 21 июня 1941 г. Тимошенко и Жуков (а по сути дела – Сталин) отправили в округа целое сочинение, вошедшее в историю под названием “Директива №1”. Вот ее полный текст:

“1. В течение 22 – 23 июня 1941 г. возможно внезапное нападение немцев на фронтах ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Нападение может начаться с провокационных действий.

2. Задача наших войск – не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения. Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности, встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников.


а) в течение ночи на 22 июня 1941 г. скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;

б) перед рассветом 22 июня 1941 г. рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать;

в) все части привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточение и замаскировано;

г) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов;

д) никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить”.

Обсуждение и анализ смысла этого текста продолжается уже более полувека. Одни утверждают, что главное в Директиве – требование “не поддаваться на провокации”. Другие резонно возражают, указывая на фразу “встретить возможный удар немцев”. Третьи справедливо указывают на явную двусмысленность Директивы: как можно “встретить удар немцев”, не проводя при этом “никаких других мероприятий”, кроме рассредоточения и маскировки? Как можно привести в “полную боевую готовность” неотмобилизованные, не укомплектованные по штатам военного времени, войска? Как в условиях жесточайшего дефицита времени командующие округов должны различить “провокационные действия” от “внезапного удара немцев”?

Вплоть до самых последних минут мирного времени Москва так и не отдала прямой и ясный приказ о введении в действие плана прикрытия. В показаниях командующего Западного фронта Д.Г. Павлова (протокол первого допроса от 7 июля 1941 г.) события ночи 22 июня описаны следующим образом:

“…В час ночи 22 июня с. г. по приказу народного комиссара обороны я был вызван в штаб фронта. Вместе со мной туда явились член Военного Совета корпусной комиссар Фоминых и начальник штаба фронта генерал-майор Климовских. Первым вопросом по телефону народный комиссар задал: “Ну, как у вас, спокойно?” Я ответил, что очень большое движение немецких войск наблюдается на правом фланг: по донесению командующего 3-й армией Кузнецова в течение полутора суток в Сувалский выступ шли беспрерывно немецкие мотомехколонны. По его же донесению, на участке Августов – Сапоцкин во многих местах со стороны немцев снята проволока заграждения.

На мой доклад народный комиссар ответил: “Вы будьте поспокойнее и не паникуйте, штаб же соберите на всякий случай сегодня утром, может, что-нибудь и случится неприятное, но смотрите, ни на какую провокацию не идите. Если будут отдельные провокации – позвоните”. На этом разговор закончился…”

Итак, в дополнение к сотням других донесений, которые поступали в Генеральный штаб Красной Армии, командующий войсками приграничного округа сообщает, что противник снял проволоку заграждений, и к границе беспрерывно идут колонны танков и мотопехоты. Связь между Минском и Москвой есть, и она устойчиво работает. Приказ наркома – не паниковать. При этом Тимошенко высказывает предположение о том, что утром 22 июня “может случиться что-то неприятное”. Неужели такими словами маршал и нарком обороны обозначил возможное нападение 3-миллионной немецкой армии?

“…В 3 часа 30 мин. народный комиссар обороны позвонил ко мне по телефону снова и спросил – что нового? Я ему ответил, что сейчас нового ничего нет, связь с армиями у меня налажена и соответствующие указания командующим даны…” Еще раз отметим, что связь устойчиво работает, командующие в Москве, Минске, Гродно, Белостоке и Кобрине не спят, по другую сторону границы приказ о наступлении уже более 12 часов назад доведен до сведения трех миллионов солдат и офицеров вермахта (что должна была бы зафиксировать и советская военная разведка). Но нарком обороны упорно не желает произнести четыре заветные слова: “Ввести в действие план прикрытия”. Впрочем, в 3 часа утра 22 июня такой приказ уже мало что мог бы изменить…

Существуют два описания реакции товарища Сталина на сообщение о немецком вторжении. Оба они принадлежат одному человеку – маршалу Жукову. На протяжении многих лет хрестоматийно-известным был следующий текст:

“…Минуты через три к аппарату подошел И. В. Сталин.

Я доложил обстановку и просил разрешения начать ответные боевые действия.

И. В. Сталин молчит. Слышу лишь его тяжелое дыхание.

— Вы меня поняли?

Опять молчание.

— Будут ли указания? — настаиваю я.

Наконец, как будто очнувшись, И. В. Сталин спросил:

— Где нарком?

— Говорит по ВЧ с Киевским округом.

— Приезжайте с Тимошенко в Кремль. Скажите Поскребышеву, чтобы он вызвал всех членов Политбюро.

В 4 часа 30 минут утра мы с С. К. Тимошенко приехали в Кремль. Все вызванные члены Политбюро были уже в сборе. Меня и наркома пригласили в кабинет. И. В. Сталин был бледен и сидел за столом, держа в руках не набитую табаком трубку. Мы доложили обстановку. И. В. Сталин недоумевающе сказал:

— Не провокация ли это немецких генералов?

— Немцы бомбят наши города на Украине, в Белоруссии и Прибалтике. Какая же это провокация… — ответил С. К. Тимошенко.

— Если нужно организовать провокацию, — сказал И. В. Сталин, — то немецкие генералы бомбят и свои города… — И, подумав немного, продолжал: — Гитлер наверняка не знает об этом.

— Надо срочно позвонить в германское посольство, — обратился он к В. М. Молотову.

В посольстве ответили, что посол граф фон Шуленбург просит принять его для срочного сообщения. Принять посла было поручено В. М. Молотову…”

Как только в начале 90-х годов приоткрыли свои тайны некоторые архивные фонды, стали очевидны многочисленные “ошибки” в этомотрывке из “Воспоминаний и размышлений” Жукова. Совещание в кабинете Сталина началось не 4-30, а в 5-45. К этому моменту посол Шуленбург уже передал Молотову официальное заявление германского правительства с объявлением войны, соответственно, “срочно звонить в германское посольство” было уже не за чем.

В кабинете Сталина (не считая военных) собралось не всё Политбюро, а ровно два его члена: Молотов и Берия. Был там, правда, еще один человек, которого Жуков не упомянул, и которому, судя по его формальному статусу, на совещании такого уровня и с такой повесткой присутствовать не полагалось: нарком Госконтроля товарищ Мехлис. Причем – что еще более удивительно – за последние 12 часов Мехлис оказался в кабинете Сталина дважды – вечером 21 июня он присутствовал (участвовал?) в обсуждении “Директивы №1” и вышел из кабинета вместе со всеми военными (Тимошенко, Жуковым, Буденным) в 22-20.

Есть и вторая версия. За много лет до написания мемуаров, 19 мая 1956 г. Г.К.Жуков составил и передал для утверждения Н.С.Хрущеву проект своего доклада на Пленуме ЦК КПСС. Пленум, на котором предполагалось дать жесткую оценку “культу личности”, так и не состоялся, и текст непроизнесенной речи Жукова пролежал в архивном заточении без малого полвека. Описание событий утра 22 июня 1941 г. во многом совпадает с мемуарным, но есть там и несколько важных отличий:

“…Мы с тов. С. К. Тимошенко просили разрешения дать войскам приказ о соответствующих ответных действиях. Сталин, тяжело дыша в телефонную трубку, в течение нескольких минут ничего не мог сказать, а на повторные вопросы ответил: “Это провокация немецких военных. Огня не открывать, чтобы не развязать более широких действий (подчеркнуто мной – М.С.). Передайте Поскребышеву, чтобы он вызвал к 5 часам Берия, Молотова, Маленкова, на совещание прибыть Вам и Тимошенко”.
Свою мысль о провокации немцев Сталин вновь подтвердил, когда он прибыл в ЦК. Сообщение о том, что немецкие войска на ряде участков уже ворвались на нашу территорию, не убедило его в том, что противник начал настоящую и заранее подготовленную войну.  До 6 часов 30 мин. он не давал разрешения на ответные действия и на открытие огня…”[36]

Эта версия значительно точнее – и по хронологии, и по названным участникам совещания (член Главного Военного совета Г.Маленков был утром 22 июня в кабинете Сталина, правда, появился он там лишь в 7-30). Следует отметить и то важное обстоятельство, что свой доклад на Пленуме товарищу Жукову предстояло произнести в присутствии живого свидетеля событий – весной 1956 г. Молотов был еще членом ЦК. Это дополнительная причина поверить в большее правдоподобие данной версии, в соответствии с которой Сталин не просто расценил произошедшее, как “провокацию немецких военных”, но и прямо запретил ответные действия!

Почти точно указан и момент времени, в который войскам разрешили отвечать огнем на огонь. Директива №2 была отправлена в западные округа в 7-15. Составлена она была в следующих выражениях:

“22 июня 1941 г. 04 часа утра немецкая авиация без всякого повода совершила налеты на наши аэродромы и города вдоль западной границы и подвергла их бомбардировке. Одновременно в разных местах германские войска открыли артиллерийский огонь и перешли нашу границу.

В связи с неслыханным по наглости нападением со стороны Германии на Советский Союз ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Войскам всеми силами и средствами обрушиться на вражеские силы и уничтожить их в районах, где они нарушили советскую границу.

2. Разведывательной и боевой авиацией установить места сосредоточения авиации противника и группировку его наземных войск.

Мощными ударами бомбардировочной и штурмовой авиации уничтожить авиацию на аэродромах противника и разбомбить группировки его наземных войск. Удары авиацией наносить на глубину германской территории до 100- 150 км. Разбомбить Кенигсберг и Мемель.

На территорию Финляндии и Румынии до особых указаний налетов не делать”.

Ни по форме, ни по содержанию Директива №2 абсолютно не соответствует уставным нормам составления боевых приказов. Есть стандарт, и он должен выполняться. Этот стандарт был установлен не чьими-то литературными вкусами, а ст. 90 Полевого Устава ПУ-39 (“Первым пунктом приказа дается сжатая характеристика действий и общей группировки противника…. Вторым пунктом указываются задачи соседей и границы с ними. Третьим пунктом дается формулировка задачи соединения и решение командира, отдающего приказ… В последующих пунктах ставятся частные задачи (ближайшие и последующие) подчиненным соединениям…” )

С позиции этих уставных требований Директива №2 есть не более, чем эмоциональный (если не сказать – истерический) выкрик.Обрушиться и уничтожить – это не боевой приказ. Где противник? Каковы его силы? Какими силами, в какой группировке надо “обрушиться”? На каких направлениях? На каких рубежах? С какой стати главной задачей ВВС стало “разбомбить Кенигсберг и Мемель (Клайпеду)? И с каких это пор в боевом приказе обсуждается “неслыханная наглость противника”?

Совершенно не уместная в секретном боевом приказе эмоциональная взвинченность Директивы №2 выглядит особенно странно на фоне отстраненно-холодного стиля и слога Указа Президиума ВС с объявлением мобилизации. В тексте судьбоносного Указа (а он и на самом деле определил судьбы миллионов людей) нет даже малейших упоминаний об уже состоявшемся вторжении немецких войск, о вероломном нападении врага, о священном долге защитников Родины…

Странные и загадочные события последних предвоенных дней не могли не привлечь к себе внимание историков и журналистов. На эту тему написаны уже сотни статей и книг. Первой по хронологическому порядку была выдвинута потрясающая по своей абсурдности версия о том, что товарищ Сталин был не доверчивый, а супер доверчивый. Наивный и глупый. Воспитанница института благородных девиц, краснеющая при виде голых лошадей на улице, могла бы считаться “гением злодейства” по сравнению с этим простодушным дурачком. Оказывается, Сталин любовно разглядывал подпись Риббентропа под Пактом о ненападении вместо того, чтобы привести войска в “состояние полной готовности”…

Затем эту версию несколько видоизменили и “усовершенствовали”. Нет, Риббентропу наш тиран не поверил, он просто растерялся и впал в прострацию. Для пущей важности был вызван израильский профессор Г.Городецкий (он, к слову говоря, не репатриант из бывшего СССР, а урожденный израильтянин), который в книге с восхитительным названием: “Роковой самообман. Сталин и нападение Германии”, без тени иронии написал такое:

“… Сталин просто-напросто отказывался воспринимать сообщения разведки… Сталин явно растерялся, но отчаянно не хотел расставаться со своим заблуждением… Сталин, по-видимому, гнал прочь любую мысль о войне, он потерял инициативу и был практически парализован…”

Не многим уступали “иностранному консультанту” и местные кадры. Один товарищ написал дословно следующее: “Ожидая в случае войны скорого поражения, а для себя лично – гибели, Сталин, вероятно, счел сопротивление бесполезным, оттого и не пытался ни грозить Гитлеру, ни изготовиться к бою вовремя… В первые дни войны, он выпустил из рук руководство, совершенно не принимая участия ни в каких делах…”

Эта потрясающая по силе “рокового самообмана” (хотя в данном случае, скорее всего,надо говорить не о самообмане авторов, а о целенаправленном обмане окружающих) версия не смогла пережить первой же встречи с тем массивом документов и фактов, который открылся в первой половине 90-х годов.

Сегодня уже не вызывает ни малейших сомнений то обстоятельство, что весной 41-го Сталин вовсе не был парализован, растерян и испуган до умопомрачения. Он не только не “гнал прочь любую мысль войне”, а готовился к ней с предельным напряжением сил. Начиная со второй декады июня в обстановке глубочайшей секретности начали осуществляться мероприятия, которые невозможно интерпретировать иначе, как подготовку к войне. К войне, которая должна начаться не в каком-то “обозримом будущем”, а в самые ближайшие дни и часы.

Наиболее значимым фактом является создание фронтовых управлений и вывод их на полевые командные пункты. В мирное время фронты в составе Красной Армии никогда не создавались (развернутый с конца 30-х годов Дальневосточный фронт может служить как раз примером “исключения, подтверждающего правило” – граница с оккупированным Японией Китаем непрерывно вспыхивала то большими, то малыми вооруженными конфликтами). И, напротив, фронтовые управления создавались перед каждым “освободительным походом” (11 сентября 1939 г. – за шесть дней до вторжения в Польшу, 7 января 1940 г. – после того, как “триумфальный марш на Хельсинки” превратился в настоящую войну, 9 июня 1940 г. – за девятнадцать дней до оккупации Бесарабии и Северной Буковины). Формирование на базе войск округов действующих фронтов, вывод штабов фронтов из окружных центров (Риги, Минска, Киева, Одессы) на полевые командные пункты, начавшийся 19 июня 1941 г. – это непосредственная подготовка к близкой и неизбежной войне.

Не менее показательны и другие решения и действия советского командования, однозначно свидетельствующие о напряженной подготовке к боевым действиям, которые должны начаться в самые ближайшие дни. Вот, например, какие приказы и распоряжения отдавались командованием Прибалтийского Особого военного округа:

Приказ № 0052 от 15 июня 1941 г.

“…Установку противотанковых мин и проволочных заграждений перед передним краем укрепленной полосы готовить с таким расчетом, чтобы в течение трех часов минное поле было установлено… Проволочные заграждения начать устанавливать немедленно… С первого часа боевых действий (здесь и далее подчеркнуто мной – М.С.) организовать охранение своего тыла, а всех лиц, внушающих подозрение, немедленно задерживать и устанавливать быстро их личность… Самолеты на аэродромах рассредоточить и замаскировать в лесах, кустарниках, не допуская построения в линию, но сохраняя при этом полную готовность к вылету. Парки танковых частей и артиллерии рассредоточить, разместить в лесах, тщательно замаскировать, сохраняя при этом возможность в установленные сроки собраться по тревоге… Командующему армией, командиру корпуса и дивизии составить календарный план выполнения приказа, который полностью выполнить к 25 июня с. г.”[37]

Приказ № 00229 от 18 июня 1941 г.

“… Начальнику зоны противовоздушной обороны к исходу 19 июня 1941 г. привести в полную боевую готовность всю противовоздушную оборону округа… К 1 июля 1941 г. закончить строительство командных пунктов, начиная от командира батареи до командира бригадного района ( ПВО )… Не позднее утра 20.6.41 г. на фронтовой и армейские командные пункты выбросить команды с необходимым имуществом для организации на них узлов связи… Наметить и изготовить команды связистов, которые должны быть готовы к утру 20.6.41 г. по приказу командиров соединений взять под свой контроль утвержденные мною узлы связи…

Определить на участке каждой армии пункты организации полевых складов противотанковых мин, взрывчатых веществ и противопехотных заграждений. Указанное имущество сосредоточить в организованных складах к 21.6.41 г.…

Создать на тельшяйском, шяуляйском, каунасском и калварийском направлениях подвижные отряды минной противотанковой борьбы. Для этой цели иметь запасы противотанковых мин, возимых автотранспортом. Готовность отрядов 21.6.41 г….

План разрушения мостов утвердить военным советам армий. Срок выполнения 21.6.41 г…Отобрать из частей округа ( кроме механизированных и авиационных ) все бензоцистерны и передать их по 50% в 3-й и 12-й механизированные корпуса. Срок выполнения 21.6.41 г.”[38]

В тот же день, 18 июня командир упомянутого выше 12-го мехкорпуса генерал-майор Шестопалова отдал приказ № 0033. Приказ увенчан наивысшим грифом секретности (“особой важности, совершенно секретно”), что для документов корпусного уровня является большой редкостью. Начинается приказ № 0033 такими словами: “С получением настоящего приказа привести в боевую готовность все части. Части приводить в боевую готовность в соответствии с планами поднятия по боевой тревоге, но самой тревоги не объявлять… С собой брать только необходимое для жизни и боя”. Дальше идет указание начать в 23-00 18 июня выдвижение в районы сосредоточения, причем все конечные пункты маршрутов находятся в глухих лесах.[39]

Строго говоря, ничего удивительного в этих и других, подобных им, документах нет. Разумеется, в последние мирные дни июня 41-го Сталин гнал не “мысли о войне”, а в максимальном темпе завершал последние приготовления к началу войны. Удивительно лишь то, что это приходится доказывать как некое “сенсационное открытие”. Невероятным и почти необъяснимым является другое: буквально за 1-2 дня до фактического начала войны в войсках западных приграничных округов начали происходить события, которые трудно охарактеризовать иначе, как преднамеренное снижение боевой готовности!

Факты подобного рода разбросаны главным образом по мемуарной литературе и поэтому могут вызвать определенное недоверие. И тем не менее, нельзя более игнорировать многочисленные свидетельства участников событий.

Есть многочисленные сообщения о случаях отмены ранее отданных приказов о повышении боевой готовности, о неожиданном объявлении выходных дней, об отзыве зенитной артиллерии приграничных частей на тыловые полигоны. Заслуживает внимания и “большой театральный вечер”, состоявшийся 21 июня 1941 г. Известно, что командование Западного ОВО провело вечер 21 июня в минском Дома офицеров, на сцене которого шла комедия “Свадьба в Малиновке”. Все, кто писал об этом, громко возмущались “близорукой беспечностью” командующего округа. Однако даже самый беглый просмотр мемориальной литературы позволяет убедиться в том, что вечером 21 июня в “культпоход” отправился не один только генерал армии Павлов.

” …В субботу, 21 июня 1941 года, к нам, в авиагарнизон, из Минска прибыла бригада артистов во главе с известным белорусским композитором Любаном. Не так часто нас баловали своим вниманием деятели театрального искусства, поэтому Дом Красной Армии был переполнен…”

“…В субботу 21 июня сорок первого года в гарнизонном Доме Красной Армии, как и обычно, состоялся вечер. Приехал из округа красноармейский ансамбль песни и пляски. После концерта, по хлебосольной армейской традиции, мы с командиром корпуса генерал-лейтенантом Дмитрием Ивановичем Рябышевым пригласили участников ансамбля на ужин. Домой я вернулся лишь в третьем часу ночи…”

“…21 июня заместитель командира 98-го дальнебомбардировочного авиаполка по политчасти батальонный комиссар Василий Егорович Молодцов пригласил меня на аэродром Шаталово, где в местном Доме Красной Армии должен был состояться вечер художественной самодеятельности…”

“…Вечером 21 июня мы всей семьей были в театре. Вместе с нами в ложе находился начальник политотдела армии, тоже с семьей…”

“….У меня есть одно приятное предложение: в восемь часов на открытой сцене Дома Красной Армии состоится представление артистов Белорусского театра оперетты — давайте посмотрим… — С удовольствием, — согласился я. — Надеюсь, спектакль минской оперетты будет не хуже, чем концерт артистов московской эстрады в Бресте, на который поехали Шлыков с Рожковым…”

Генерал армии С.П. Иванов (в первые дни войны – начальник оперативного отдела штаба 13-й Армии Западного фронта) в своих мемуарах дает очень интересное объяснение таким действиям советского командования:

“…Сталин стремился самим состоянием и поведением войск приграничных округов дать понять Гитлеру, что у нас царит спокойствие, если не беспечность (странное, однако же, стремление для того, кто готовится к обороне – М.С.). Причем делалось это, что называется, в самомнатуральном виде. Например, зенитные части находились на сборах… В итоге мы, вместо того чтобы умелыми дезинформационными действиями ввести агрессора в заблуждение относительно боевой готовности наших войск, реально снизили ее до крайне низкой степени…”

Загадочные события последних предвоенных дней можно, на мой взгляд, объяснить, связать в некую логическую цепочку в рамках следующей версии. Сразу же оговорюсь – прямых документальных подтверждений этой версии у меня нет (да и трудно поверить в то, что они когда-либо будут найдены). Тем не менее, гипотеза эта заслуживает обсуждения хотя бы уже потому, что позволяет рационально объяснить многие из перечисленных выше, внешне противоречивых и невероятных, фактов.

Итак, предположим, что слово “провокация”, которое на все лады повторяется и в мемуарах Жукова, и в приказах Сталина, появилось совсем не случайно. И нарком обороны Тимошенко совсем не случайно предупреждал командующего Западного фронта Д.Павлова о том, что “сегодня утром, может, что-нибудь и случится неприятное, но смотрите, ни на какую провокацию не идите”.Сталин, Тимошенко, Жуков абсолютно точно знали, что в воскресенье 22 июня 1941 г. “нападение может начаться с провокационных действий”. Знали потому, что они сами это нападение и эту провокацию подготовили.

Секретных планов Гитлера на столе у Сталина никогда не было, но фактическая передислокация немецких войск отслеживалась советской агентурной, авиационной и радиоразведкой достаточно подробно. На основе этой информации строились вполне реалистичные оценки вероятных планов противника. В июне 1941 г. советская разведка зафиксировала начавшееся оперативное развертывание ударных группировок вермахта у границ СССР. Из этого факта были сделаны правильные выводы – Гитлер готовит вторжение, которое произойдет летом 1941 года, в самые ближайшие недели или даже дни. Роковая ошибка была допущена лишь в определении времени, которое потребуется немецкому командованию для завершения сосредоточения войск, и, соответственно, в установлении даты возможного начала вторжения.

Менять общий стратегический замысел начальных операций войны Сталин не стал. Он так долго, так настойчиво, так тщательно готовил свой “блицкриг”, что ему очень не хотелось ломать план войны, которая должна была начаться сокрушительным внезапным ударом по противнику. Сталин, действительно, “гнал от себя всякую мысль” – но не мысль о войне (ни о чем другом он уже и не думал), а о том, что Гитлер в самый последний момент сумеет опередить его. Поэтому после долгих и, можно предположить, мучительных раздумий, после многократных совещаний с военным руководством (в июне 41-го Жуков и Тимошенко были в кабинете Сталина семь раз -: 3, 6, 7, 9, 11, 18, 21 числа -причем в иные дни военные приходили к Сталину дважды и обсуждение затягивалось начетыре часа) решено было еще раз изменить срок начала операции в сторону приближения.

Вероятно, предполагалось начать наступление Красной Армии в последних числах июНя 1941 г. В рамках этого плана (условно назовем его “план № 4”) днем начала открытой мобилизации был установлен понедельник, 23 июня 1941 г.

Решение о начале открытой всеобщей мобилизации в понедельник было вполне логичным. В Советском Союзе центром жизни было рабочее место. Завод. Именно там концентрировались “призывные контингенты”, именно там утром 23 июня 1941 г. должныбыли состояться “стихийные митинги” трудящихся, на которых будет объявлен заранее подготовленный Указ Президиума ВС СССР об объявлении мобилизации. Именно потому, что текст Указа готовился заранее, в нем и не было ни малейших упоминаний о гитлеровском вторжении и фактически начавшейся войне.

Но товарищ Сталин был мудр, и он понимал, что одного только Указа Президиума будет мало. Особенно после того, как на протяжении двух лет сталинская пропаганда объясняла трудящимся, что призывать к “войне за уничтожение гитлеризма, прикрываемой фальшивым флагом борьбы за демократию” (речь В.Молотова на Сессии Верховного Совета СССР от 31 октября 1939 г.) могут только враги народа, подлые наймиты англо-американских поджигателей войны. Разумеется, Сталин ни на секунду не усомнился в покорности воспитанного им народа, но одной покорности для такого дела, которое он замыслил, было недостаточно. Нужна была “ярость благородная”, сжигающая сердца. Проще говоря, нужно было организовать и провести крупномасштабную кровавую провокацию.

В качестве конкретного содержания такой провокации была избрана инсценировка бомбового удара немецкой авиации по советскому городу (городам). Предшествующий дню начала мобилизации воскресный день 22 июня 1941 г. как нельзя лучше подходил для осуществления задуманного. Для получения максимально-возможного числа жертв среди мирного населения бомбардировка днем в воскресенье была оптимальным вариантом: теплый солнечный выходной день, люди отоспались после тяжелой трудовой недели и вышли на улицы, в сады и скверы, погулять с детьми… Технические возможности для инсценировки были: еще в 40-м году в Германии были закуплены два бомбардировщика “Дорнье”-215, два “Юнкерса”-88 и пять многоцелевых Ме-110, не говоря уже о том, что на высоте в 5-6 км никто, кроме специалистов высшей квалификации, и не распознал бы силуэты самолетов.

У товарища Сталина были твердые представления о том, в каких именно формах должна проявляться “неизменно миролюбивая внешняя политика” Советского Союза. Эти представления он с неумолимой настойчивостью “терминатора” проводил в жизнь. Все должно было быть “правильно”. Советский Союз не мог напасть на Финляндию. Красная Армия должна была пресечь провокации белофинской военщины, которая предательски обстреляла советскую территорию в районе поселка Майнила. В июне 41-го предстояло начать войну неизмеримо большего масштаба, соответственно, и очередная “предвоенная провокация” должна была быть гораздо более заметной и кровопролитной.

Чрезвычайно важно отметить, что первая часть, первый шаг Большой Инсценировки состоялся в реальности. Это не гипотеза. Это факт. 13 июня 1941 г. было составлено и 14 июня опубликовано знаменитое Сообщение ТАСС. Да-да, то самое:

“…..ТАСС заявляет, что, по данным СССР, Германия также неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы… СССР, как это вытекает из его мирной политики, соблюдал и намерен соблюдать условия советско-германского пакта о ненападении, ввиду чего слухи о том, что СССР готовится к войне с Германией, являются лживыми и провокационными…”

За этим, первым этапом должен был неизбежно последовать второй: инсценировка бомбардировки немецкими самолетами советских городов. В ответ на миролюбивейшее заявление ТАСС – бомбы в солнечныйвоскресный день. Вероломное и подлое убийство мирных советских граждан. Трупы убитых женщин и детей на свежей зелени парков и скверов. Белоснежный голубь мира – с одной стороны, черные вороны – с другой. И вот только после всего этого – всеобщая мобилизация. “Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой!”

Грубо? Излишне нарочито? Да, но именно такой “фасон и покрой” любил товарищ Сталин. Грубо, нелепо, неряшливо “сшитые” провокации. В ходе открытых “московских процессов” 36-го года обвиняемые признавались в тайных встречах с давно умершими людьми, каковые “встречи” якобы происходили в давно снесенных гостиницах. Главой “народного правительства демократической Финляндии” был объявлен секретарь Исполкома Коминтерна, член ЦК ВКП (б) “господин Куусинен”, безвылазно живущий в Москве с 1918 года. “Ювелирная точность бегемота” ( А.И. Солженинцын ). И ничего. Трудящиеся в ходе стихийных митингов горячо одобряли и всецело поддерживали…

Гипотеза о назначенной на 22 июня провокационной инсценировке не только соответствует общему стилю сталинских “освобождений”, но и позволяет объяснить сразу несколько наиболее “необъяснимых” фактов кануна войны.

Прежде всего, становятся понятными те действия по демонстрации благодушия и беспечности, которые происходили 20-21 июня. Для большего пропагандистского эффекта провокации бомбы должны были обрушиться на советский город в мирной, внешне совершенно спокойной обстановке. В боевых частях – выходной день. Командование наслаждается высоким театральным искусством, рядовые бегают комсомольские кроссы и соревнуются в волейбольном мастерстве. Мы мирные люди, а наш бронепоезд ржавеет на запасном пути… Кроме пропагандистского эффекта, понижения боеготовности и бесконечные заклинания “не поддаваться на провокации” имели и вполне практический смысл: провокационная бомбардировка должна была успешно состояться, и ни одного ответного выстрела по сопредельной территории не должно было прозвучать.

Становится понятным и неожиданное появление Мехлиса в сталинском кабинете вечером 21 и ранним утром 22 июня – начиная с 1924 года этот человек был рядом со Сталиным, выполняя роль особо доверенного порученца по тайным и грязным делам.

Наконец, становится психологически понятной реакция Сталина на сообщение о начале войны (а если быть совсем точным – на сообщение о начавшихся на рассвете 22 июня бомбовых ударах немецкой авиации). Сталин был потрясен, ошеломлен и едва не лишился дара речи – а как могло быть иначе? Поверить в такое невероятное совпадениебыло невозможно. Это же все равно, что во время дуэли попасть пулей в пулю противника! Такого не могло быть, потому что не могло быть никогда…

Марк Твен как-то сказал: “Правда удивительнее вымысла, потому что вымысел должен держаться в пределах вероятного, а правда — нет”. Изложенная выше версия событий июня 41-го достаточно невероятна для того, чтобы в конечном итоге оказаться правдой.


1 “Красная звезда”, 10 апреля 2001 г.

2 “Новый мир”, № 12 / 1994 г.

3 “Правда Виктора Суворова. Новые доказательства”, М., Яуза-ПРЕСС, 2008 г.

4 “СССР-Германия, 1939-1941 гг.” Сборник документов, Вильнюс, “Мокслас”, 1989 г. т.2, стр. 18

5 там же, стр. 20

6  РГВА, ф. 4, оп. 19, д. 70, л.18 -19

7  ГАРФ, ф.Р-8418, оп. 24, д.2, л. 41

8  РГА ВМФ, ф. Р-1877, оп. 1, д. 195, л.1

9  РГА ВМФ, ф. Р-1877, оп. 1, д. 150, л. 2

10. РГВА, ф. 29, оп. 56, д. 89, л. 1-19

11. РГВА, ф. 29, оп. 56, д. 92, л. 1-34

12. РГВА, ф.9, оп. 29, д. 547, л. 378

13. ЦАМО, ф.16, оп. 2951, д..239, л. 1-37

14. ЦАМО, ф.16, оп. 2951, д..239, л. 197-244

15. ЦАМО, ф.16, оп. 2951, д..242, л. 84-90

16. ЦАМО, ф.16, оп. 2951, д..239, л. 245-277

17. ЦАМО, ф.16, оп. 2951, д..241, л. 1-16

18. ЦАМО, ф. 16, оп. 2951, д. 237, л. 48-64

19. ЦАМО, ф.16, оп. 2951, д..237, л.1-15

20. “Новая и новейшая история”, № 6/1992, стр. 5-8

21.   М.А. Гареев, “Неоднозначные страницы войны”, М, Воениздат, 1995 г., стр. 93

22. “СССР-Германия, 1939-1941 гг.” Сборник документов, Вильнюс, “Мокслас”, 1989 г. т.2, стр. 156

23. там же, стр. 164

24. там же, стр. 165

25. полный текст доклада С.Криппса размещен на официальном сайте Службы внешней  разведки РФ

26. ГАРФф. Р-8418, оп. 25, д. 683, л. 227

27.  ГАРФф. Р-8418, оп. 25, д. 683, л. 253

28. ГАРФф. Р-8418, оп. 25, д. 481, л. 32-33

29. М.И. Мельтюхов, “Упущенный шанс Сталина”, М., Вече, 2000 г., стр. 110

30. И.Гофман, “Сталинская война на уничтожение. Планирование, осуществление, документы”, М., АСТ-Астрель, 2006 г., стр. 84-85

31. РГВА, ф. 25888, оп. 3, д. 189, л. 59

32. РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 36, л. 10

33. РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 36, л. 11

34. РГАСПИ, ф. 516, оп. 2, д. 1544, л. 49

35. Г.К. Жуков, “Воспоминания и размышления”, т.1, М., Издательство “Олма-Пресс”, 2002, стр. 268

36. АПРФ, ф. 2, оn. 1, д. 188, л. 4-30. цитируется по В.М.Сойма, “Запрещенный Сталин”, М., Олма-Пресс, 2005 г.

37. “Сборник боевых документов Великой Отечественной войны” № 34, М., Воениздат, 1953 г, стр. 11-12

38.  там же, стр. 22-25

39. “Сборник боевых документов Великой Отечественной войны” № 33, М., Воениздат, 1952 г, стр. 23-24

Юлия Латынина: Машина Сталина для Покорения Мира

В 1913 году в Российской империи жило 170 миллионов человек, это составляло 10% населения Земли. После Индии и Китая это было самое большое население Земли. Сейчас на территории того, что осталось от России, проживает 2,4% населения Земли, то есть четвертая часть от этих 10%, а, собственно, в самой России живет меньше, чем жило в Российской империи в 2013 году.

В начале XX века Российская империя была одним из самых быстроразвивающихся государств с невероятной вертикальной мобильностью. В это время мой прадед Яков Лямин из процветающего, кстати, села Алексенки под Бородиным, простой мужик разбогател своим горбом, завел в Москве извоз. А всего выписал из Америки сеялку и веялку. Совхоз потом до 70-х годов сеял этой сеялкой и веял этой веялкой, о чем нам, собственно, и сообщили в колхозе, когда мы туда с отцом приехали еще в 80-х годах. Ну, собственно, в 80-х годах села уже не было.

В это время другой мой прадед Василий Бочаров пришел на завод в город Александров. Он начинал простым рабочим, а закончил главным мастером, которого сажал за стол владелец завода. Старший его сын окончил университет, он потом погиб в Белой армии, а младший (мой дедушка) Николай Васильевич тоже поступил в гимназию. Между прочим, он был обязан владельцу завода жизнью, потому что в детстве он купался и упал с дерева в воду и повредил себе позвоночник. И ему из Москвы выписали доктора. Это к вопросу о классовой ненависти.

Потом мой дедушка Николай Васильевич Бочаров был тихим советским служащим. Моя мама, которая тогда была примерной комсомолкой, как-то спросила его, кем бы он, сын рабочего был при царской власти. Дедушка подумал, ответил «Наверное, директором банка» (ему очень счет хорошо давался).

Революция уничтожила эту страну, но через некоторое время привела снова к фантастическому росту. При НЭПе экономика, бывало, росла на 40%. Революция, собственно, была как извержение вулкана: она сожгла все леса вокруг, но она же все засыпала плодородным туфом. Я не знаю, знают ли мои слушатели, что вообще вулканические почвы очень плодородные, а те континенты, где долго не наблюдается вулканической активности (например, Австралия), они очень бедные, соответственно, почвы.

Вот, в это время НЭПа мой третий прадед Митрофан как раз Латынин был под Белгородом зажиточным крестьянином. Он, собственно, даже не был кулаком. Раскулачили его вот от чего. Когда началась коллективизация и вся пьянь в селе стала главная и стала кричать «Тащи все наше», кто-то повадился к нему в огород воровать вику. Митрофан подстерег его с ружьем и засадил соли в задницу. На следующее утро главный строитель светлого будущего не мог сесть, Митрофана раскулачили, избу его перевезли в город и сделали домом культуры, а Митрофан погиб. Поехал за хлебом в Голодомор и никогда не вернулся.

Ну вот тогда, в 1925-м Митрофан процветал и процветала не только экономика, но и литература, и наука. Это было время не только когда наши физики Капица, Ландау были на равных в мире. Это был фантастический рост всего от экспериментов в литературе до экспериментов в гуманитарных и социальных науках. Потому что, например, вещи, которые были написаны в диссертации Золотарева о дуальных структурах общества… Эта диссертация, когда Золотарева расстреляли, валялась просто рассыпанная по полу в Ленинке. Или, скажем, наблюдения Вагнера и Тих за обезьянами в Абхазии… Был в 1927 году организован там заповедник. Это, в общем, то, что начали делать на Западе в 70-х.

И вот простой пример – сравните просто интеллектуальную среду в 1913 году и даже в 1927-м и в 2013-м. Вот, Капицу с Бурматовым. Вот, что случилось с Россией, этой Россией, почему она погибла? Кто ее уничтожил? Ответ: ее уничтожил Сталин, он сжег ее в топке войны за мировое господство, и эта война началась не в 1941 году и не в 1939-м. Для российского народа она началась в 1929-м. Жертвы Голодомора, 20 миллионов высланных кулаков. Говорят, что мы сослали 10 миллионов человек, – сказал Молотов Феликсу Чуеву. Это неправда: мы выслали 20 миллионов.

Те, кто погибли от Голодомора, те, кто были расстреляны, те 28 (неизвестно сколько), кто погиб на войне, все они жертвы этой войны. Мы называем Союз Советских Социалистических Республик «социалистическим государством». Важно понимать, что это был не социализм.

Я не люблю социалистов, но то, что строил Сталин, был не социализм. Сталин строил машину для покорения мира. Он строил заводы, на которых делались танки, или на которых делалась сталь для танков, или на которых делалась электроэнергия, из которых делалась сталь, из которой делались танки. Откуда брались эти заводы? В первую очередь из-за границы. С 1929-го по 1932-й год фирма Альберта Кана (это американский архитектор) спроектировала для России 571 промышленное предприятие. По сути, фирма Кана спроектировала всю российскую промышленность, включая танковые заводы в Сталинграде, Челябинске, Харькове, Томске и так далее.

За это Кан получил от Сталина 2 миллиарда долларов в тогдашних ценах, оплаченных трупами умерших от голода крестьян. Вот, в Харькове в это время 250 человек мертвыми находили на улице каждую ночь, и у многих из них, по воспоминаниям местного консула, не было печени – ее на пирожки пускали. Вот, в тот самый год, когда происходила эта штука в Харькове с печенкой, из СССР на экспорт было отправлено 47 тысяч тонн мясомолочных продуктов, 57 тысяч тонн рыбы. Это пишет Марк Солонин. Собственно, это была суть политики индустриализации – убить 10 или больше миллионов человек, чтобы найти деньги для Кана.

Теперь мне скажут, что Сталин оборонялся. История 1925 года, рассказанная Виктором Суворовым в «Последней республике». 1925 год. Во Францию приезжает красвоенлет, красный военный летчик Минов. Задание Минова – купить 4 тысячи военных авиационных двигателей. У Гитлера на Восточном фронте на 22 июня, напоминаю, было меньше. И суть дела заключается в том, что Минов, правда, не смог полностью исполнить свое задание, потому что столько двигателей у Франции не было. Но он был инкогнито, и было очень смешно, когда министр авиации Франции узнал о его визите и в самый последний момент прибежал с букетом цветов в вагон с сожалением, что коллега уже уезжает, столько не повидав.

А вот вопрос, от кого Сталин оборонялся в 1925 году? От империалистов? Он покупал у них моторы. От немцев? В этот момент, собственно, СССР тренировал немцев на своих полигонах. Если Сталин боялся реванша Германии, зачем он тренировал немецких генералов? Эти тренировки прекратились только с приходом к власти Гитлера, но по инициативе Гитлера, а не Сталина.

От кого защищался Сталин, подписывая контракт с фирмой Кана в 1929 году, контракт, который стоил России 20 или сколько миллионов трупов? От Гитлера? Гитлер пришел к власти в 1933-м. От коварных империалистов? Так, вроде, как бы, у них все покупали.

Наконец, если Сталин оборонялся, почему же оружие, которое он делал, было наступательным? Вот, с легкой руки Виктора Суворова есть прекрасный пример. Это пример танка БТ, который, собственно, был танком, на самом деле, американского конструктора Кристи, который был куплен в 1930 году и производился в Харькове на заводе, построенном американским же конструктором Каном в количестве 22 штуки в день. БТ был замечательный танк. Он сражался в Испании, он прекрасно проявил себя там, он проделал за двое суток марш в 630 километров, марш-бросок к реке Эбро. Под Халкин-Голом сражались именно БТ, 800-километровый марш-бросок по монгольской степи. Наконец, в 1945 году БТ тоже был основным танком в войне с японцами, он прошел марш-броском 820 километров. И, собственно, всего БТ к 1940 году в войсках было произведено 5300 штук. То есть всего танков БТ к началу Второй мировой в Красной армии было больше, чем всех типов танков во всех странах мира.

Ну, собственно, из Эбро и войны против Японии нельзя не заметит одну особенность танка БТ – он был оптимизирован для европейских дорог и монгольских степей. Как иронизирует Виктор Суворов, у БТ был единственный недостаток: эти танки невозможно было использовать на советской территории.

Другой пример – мины. Советская промышленность, когда Иван Старинов вспоминает в «Минах ждут своего часа» как инженерное управление Красной армии направило заявку на 120 тысяч железнодорожных мин замедленного действия, которые, естественно, могли сыграть решающую роль в борьбе против захватчиков. Вместо заказанного количества, цитирую, было получено 120 мин.

Еще один замечательный пример – стратегический бомбардировщик, Ту-4, скопированный после войны Россией. Естественно, с такими подробностями, что копировали с американского Б-29 полностью, включая отверстия в панели управления под банку с Кока-колой. Единственная проблема, как я уже сказала, что стратегический бомбардировщик был скопирован после войны, когда была взорвана ядерная бомба, то есть было необходимо найти для нее носитель.

Возникает вопрос: как же Сталин, который превратил всю страну в фабрику по производству оружия, почему же у него не было стратегических бомбардировщиков? Ответ заключается в том, что стратегический бомбардировщик – это оружие возмездия. Вот, если на тебя напали, то ты тогда летишь в тыл своему противнику и бомбишь заводы, на которых производится оружие, с которым на тебя напали. А если ты нападаешь и хочешь захватить заводы, на которых производится оружие, чтобы потом нападать еще и еще, то, конечно, стратегические бомбардировщики тебе не нужны, поэтому вместо стратегических бомбардировщиков у Сталина были самолеты типа Ил-2, самолеты, предназначенные не для воздушных боев, а для уничтожения противника на земле. Да, собственно, и советских летчиков учили наносить удары по наземным целям, а не воздушным боям.

Вот, с легкой руки Суворова бросается в глаза вот это – наступательный характер вооружений, которые имел Сталин. Но есть еще более страшная вещь. Первая мировая война была позиционной войной с фронтами, которые нельзя прорвать. И Сталин готовился прорывать фронты. Фронты можно облететь, фронты можно обойти на танке, еще их можно завалить телами.

Есть такая уникальная битва в мировой истории при Изандлване 22 января 1879 года. Это битва, в которой воины-зулусы, вооруженные копьями и дубинками, побили английскую армию. Почему? Потому что у англичан кончились патроны.

Почему не прорывались фронты в Первую мировую? Потому что ни одно правительство не могло позволить себе потерять 10 или 100 тысяч человек в атаке. Сталин создал такой строй, который это позволял. В этом смысле, действительно, Сталин – это уникальное явление в человеческой истории, потому что все полководцы выигрывали битвы с теми армиями, которые у них есть, и нуждались в талантливых военачальниках. И только Сталин и, пожалуй, еще Цинь Шихуанди, основатель империи Цинь, они создавали страну, которая создаст армию, которая позволит выигрывать битву при любом полководце.

Собственно, вот эта замечательная фраза «трупами завалили», которую Сталин сказал Жукову и которую Жуков вычеркнул из воспоминаний своих последующих, эту фразу Жуков сам говорил Эйзенхауэру, когда на вопрос его «Как вы проводите атаку по минному полю?» Жуков ответил «Подходя к минному полю, наша пехота проводит атаку так, как будто этого поля нет». Как это выглядело с точки зрения немецких наблюдателей? «До самого конца войны русские, не обращая внимания на потери, бросали пехоту в атаку в почти сомкнутых строях», – это генерал Меллентин.

«Атаки русских проходят, как правило, по раз и навсегда заданной схеме, большими людскими массами, повторяются по несколько раз без всяких изменений», – это немецкая разведка в 1942 году.

«Большие плотные массы людей маршировали по минным полям. Люди в гражданском и бойцы штрафных батальонов двигались вперед как автоматы, бреши в их рядах появлялись, когда кого-нибудь убивало или ранило взрывом мины. Это было жутко, невероятно бесчеловечно. Ни один из наших солдат не стал бы двигаться вперед», – это уже немецкий офицер о боях под Киевом. Это описание немцев.

Описание с русской стороны, я уже цитировала воспоминания Николая Никулина, членкора Российской академии художеств, который в 1941 году воевал под Ленинградом. Вот это его описание геологических слоев трупов, павших в боях у станции Погостье: «У самой земли лежали убитые в летнем обмундировании, в гимнастерках и ботинках. Над ними рядами громоздились морские пехотинцы в бушлатах и широких черных брюках. Выше – сибиряки в полушубках и валенках, еще выше – политбойцы в ватниках и тряпичных шапках, на них – тела в шинелях и маскхалатах». Это не значит, что с той стороны были такие же геологические завалы. Потому что когда Николай Никулин встретился после войны с человеком, воевавшим с той стороны, то оказалось, что тот спокойно просидел, ну, более или менее спокойно всю зиму в землянке. Ну да, пришел к ним один раз молоденький лейтенантик, попытался вести наступление, вскочил на бруствер, крикнул «За родину, за фюрера», получил пулю и никто в наступление не пошел.

Собственно, важно понять, что эта тактика не менялась. Вот, что делал Жуков под Ельней в августе 1941 года? Бросал пехоту на штурм врытых в землю танков и минных полей. Что делал Жуков подо Ржевом? 15 месяцев бросал дивизию за дивизией на штурм укрепленных немецких позиций. Потери войск превысили 2 миллиона человек, вдвое превзойдя потери в Сталинградской битве. Но так как успеха добиться не удалось, то битва подо Ржевом, самая кровопролитная битва за всю историю человечества фактически вычеркнута из истории нашей войны.

Самое удивительное, что ничего не изменилось и тогда, когда Красная армия начала наступать. В 1944 году потери составили 6,5 миллионов солдат и офицеров убитыми и ранеными, то есть, цитирую Бешанова по книге «1944-й – «победный», «как и в предыдущие годы действующая армия была израсходована почти на 100%». Даже в 1945 году при взятии Берлина ежесуточные потери Красной армии составляли по 15 тысяч человек в день. Это были самые большие потери за войну, то есть со времени Ржева ничего не изменилось.

Теперь самый страшный вопрос: когда появилась эта стратегия? 30 ноября 1939 года начинается зимняя война с Финляндией. В ней безвозвратно потрачено 129 тысяч человек. Очень много спорят, была эта война поражением или победой Сталина. Но самое важное – это как он отнесся к этой войне. А он отнесся к этой войне так, что он назначил маршала Тимошенко, который ею командовал, наркомом обороны вместо Ворошилова и произошло это 8 мая 1940 года.

Что значится на мобилизационном плане Красной армии на 1941-й год? Цитирую: «Потребность на покрытие предположительных потерь на год войны в младшем начальствующем составе и рядовом составе, рассчитано исходя из стопроцентного обновления армии». Кстати, когда мобилизационный план подписан? 18 мая 1940 года. Учитывая, что в нем указывается цифра «7 миллионов 850 человек» до начала войны, мобилизации, то если мы, исходя из стопроцентного обновления умножим эти 7 миллионов 850 тысяч на 4 года войны, то окажется, что даже экономия произошла. Сталин планировал потерять именно солдат больше, чем потерял.

То есть надо понимать, что когда Сталин загонял людей в колхозы и ГУЛАГ, это было не только для того, чтобы отобрать у крестьянина хлеб, который отдавали Кану. Не только для того, чтобы посадить его на трактор, с которого легко пересесть на танк. Это было для того, чтобы сделать из гражданина раба, исходя из стопроцентного обновления армии.

Третье. Армия рабов предусматривает особую командную структуру. Так принято было во всех остальных армиях мира, что военачальник командует своими войсками, если надо, впереди. Когда Александр Македонский в битве при Гидаспе он был, он переправлялся впереди войска. Или, там, Наполеон на Аркольском мосту. А, вот, 311-я дивизия, Николай Никулин, та же самая деревня Погостье. Никулин видит ее командира. Цитирую: «Я заглянул в щель сквозь приоткрытую обмерзлую плащ-палатку, заменявшую дверь, и увидел при свете коптилки пьяного генерала, распаренного в расстегнутой гимнастерке. На столе стояла бутыль с водкой, лежала всякая снедь, рядом высились кучи пряников, у стола сидела полуголая и тоже пьяная баба». Штатная численность дивизии стрелковой в 1941 году – 14 тысяч человек. 311-я дивизия, которой командовал этот замечательный генерал, потеряла убитыми 60 тысяч, пропустила через себя 200 тысяч.

Никулин вспоминает, что в пехотных дивизиях уже в 1941-42 году сложился костяк снабженцев, медиков, контрразведчиков, штабистов и тому подобных людей, образовавших механизм приема пополнения и отправки его в бой на смерть.

Вот тут я возражу Никулину, что этот костяк сложился раньше, не в 1941-м. Он сложился еще в 30-х. И костяк такого рода не мог сложиться в армии Александра Македонского, в армии Кутузова и даже в армии Гудериана. Или Эйзенхауэра.

Вот, возьмем, допустим, битву за Гуадалканал, другая битва Второй мировой войны, самая страшная на истощение битва между японцами и американцами на Соломоновых островах. Это американо-японский Ржев. Если мы посмотрим на фото, мы увидим там японские трупы, устилающие поле как подо Ржевом. Только там среди этих трупов был генерал-майор Юмио Насу, убит 25 октября 1942 года, когда лично вел свои войска в наступление.

Генерал-лейтенант Масао Маруяма не был убит, но он лично вел свои войска через джунгли в атаку на взлетное поле Хендерсона. В это время другой японский генерал Тадаши Сумиёши шел вдоль берега с запада. Вот это одна из самых страшных вещей, которая происходит, когда ты начинаешь читать другие части Второй мировой войны.

Мы привыкли думать, что, вот, мол, была битва при Гидаспе, но это было давно, 2 тысячи лет назад. А теперь есть штаб и есть передовая. И вдруг, когда читаешь историю других фронтов Второй мировой, понимаешь, что там было не так. Да, конечно, ну, не Гидасп, но ни одна другая армия этой войны не была устроена таким образом, пушечное мясо и твердый костяк, посылавший его на убой.

Вот, в воспоминаниях Гудериана есть такая фраза, что… Он спорит с другим генералом: «Особенно был недоволен Бек уставными требованиями, написанными Гудерианом, что командиры всех степеней обязаны находиться впереди своих войск. «Как же они будут руководить боем?» – говорил он, не имея ни стола с картами, ни телефона?» То, что командир дивизии может выдвинуться вперед настолько, что будет находиться там, где его войска вступили в соприкосновении с противником, было свыше его понимания». Это была доктрина Гудериана.

Нам говорят, Сталин только защищался. Проблема заключается в следующем. Если во внутренней политике вся политика Сталина с 1927 года направлена на создание наступательного оружия и армии рабов, то внешняя направлена на создание конфликтов, которые позволят убить чужим ножом и грабить во время пожара. При этом Сталин располагал гигантским ресурсом западных коммунистов, их попутчиков, полезных идиотов. Сталин прекрасно знает о реваншистских мечтах в Германии, но он тренирует немецких офицеров. Собственно, самим своим приходом к власти Гитлер обязан Сталину: на выборах 6 ноября 1932 года Гитлер получает 33% голосов, а социал-демократы и коммунисты вместе получили 37%. То есть если бы коммунисты вступили в коалицию с социал-демократами, Гитлер не пришел бы к власти и реванша бы не случилось.

Проблема заключается в том, что еще до 1939 года Сталин пытался развивать войну как минимум в двух местах – в Испании в 1936-м и в Чехословакии в 1938-м, и оба раза делал совершенно одно и то же. Он вел свою политику так, оба раза через Пятую колонну в лице Коминтерна и полезных идиотов, чтобы Франция и Англия объявили войну Гитлеру, а Сталин оказался в стороне.

Намерения Сталина были вполне понятны, были выражены им самим в речи на заседании Политбюро от 19 августа 1939 года. «В интересах СССР, родины и трудящихся, чтобы война разразилась между Рейхом и капиталистическим англо-французским блоком. Нужно сделать все, чтобы эта война длилась как можно дольше в целях изнурения двух сторон». Когда не получилось, 23 августа был заключен пакт Молотова-Риббентропа, через неделю началась Вторая мировая. Перерыв на новости.

Следует понимать, что не Гитлер начинает Вторую мировую – ее начинают союзники Гитлер и Сталин. Гитлер вторгается 1 сентября в Польшу и объявляет войну, а Сталин входит без объявления войны 17 сентября, и Англия и Франция не объявляют ему войну в надежде, что когда-нибудь он вонзит нож в спину Гитлера. То есть Сталин гораздо умнее. И в те 2 года, которые Сталин и Гитлер совместно ведут Вторую мировую войну, Сталин оккупирует территории с населением в 23 миллиона человек, получая общую границу с Германией. Вопрос: если Сталин собирался защищаться, зачем он создавал общую границу со страной, которая может на него напасть?

Когда в это время Сталин планирует напасть и на кого? Я всем рекомендую замечательную статью Марка Солонина «Три плана товарища Сталина», потому что понятно, что у Сталина не было единого плана, там, с 1925 года, как начинать войну за мировое господство, и, естественно, все менялось в соответственно с обстановкой.

Первое, что показывает Солонин, что зимой 1939 года существовал план войны против Англии в союзе с Гитлером, вплоть до ударов по Индии. Видимо, этот план существовал на случай, если Германия окажется слабой стороной, чьего краха нельзя допустить. Этот план рухнул в мае 1940-го. После блицкрига по Франции стало ясно, что Германии помощь не нужна. Кстати, косвенным доказательством существования этого плана, на мой взгляд, является Катынский расстрел. Потому что по Катынским расстрелам решение было принято 5 марта, расстрелы закончились в конце апреля, а блицкриг во Франции 10 мая – 22 июня. Это было одно из самых слабых мест Сталина – он никогда не думал, что что-нибудь пойдет не по нему.

Второй план, очень много его следов, это, действительно, план начать войну в 1942 году, о котором очень много говорят наши историки, потому что, действительно, те темпы развертывания и формирования корпусов, которые мы наблюдаем зимой 1941 года, это война на 1942-й год. Сталин думает, что он может ждать, потому что он держит Гитлера за яйца и нависает над румынской нефтью.

Третий план принимается по Солонину после 6 апреля 1941 года. Это очень важный момент. Что происходит в это время? В Югославии происходит переворот, новое правительство обращается за поддержкой к СССР. 3 апреля югославская делегация прилетает в Москву, 6 апреля подписан договор о взаимопомощи и в ту же ночь Гитлер вторгается в Югославию. Видимо, это переломный момент, после которого Сталин понимает, что война, все-таки, должна произойти в этом году.

И, наконец, у Солонина есть предположение, что в самый последний момент, уже в июне, когда обе армии развертывались, потому что, естественно, развертывались обе армии, они наблюдали за собой и друг другом, был принят четвертый план, который, Солонин предполагает, мог быть введен в действие с 23 июня. Казалось бы, это невероятно, что Гитлер опередил Сталина на один только день. Но если учесть, что в современных войнах, когда масштабы мобилизации скрыть нельзя, нападение, действительно, происходит более или менее одновременно… Там, та же война 1967 года Израиля. Израиль ударил первым, ну, потому что он видел, что арабы собираются.

Это вполне возможно, особенно если учесть… Тогда становится ясным очень странное поведение Сталина, когда он 22 июня отказывается верить в то, что немцы, действительно, наносят удары. Потому что если мы можем судить по другим войнам, война, конечно, должна была начаться с провокации, с утверждения, что это Гитлер напал.

Кстати, поразительно, что, несмотря на упреждающий удар Гитлера, Сталин не счел нужным отказываться от остальных частей наступательной операции. В частности, 25 июня он начинает войну с Финляндией. Видимо, он считает… Он знает, каким подавляющим техническим преимуществом обладает Красная армия, он начинает войну по классической схеме. Сначала Советский Союз заявляет, что Финляндия на него напала, потом самолеты наносят удар по финским войскам.

Ход этой войны прекрасно описан у Солонина. Еще поразительней другая война, против Ирана, которая начинается 25 августа 1941 года. Это совершенно невероятно. В тот момент, когда немцы рвутся к Москве, Сталин не думает прекращать разработку наступательной операции против Ирана, начатой в июне (разработки).

По состоянию на 22 июня на западной границе Красная армия имела невиданную мощь, 12 с лишним тысяч танков, свыше 10 тысяч самолетов, около 60 тысяч орудий и минометов, и ей противостояли 3600 танков и 2500 самолетов Вермахта. И к концу сентября Красная армия потеряла все эти танки и самолеты, и даже больше, и 3,8 миллионов единиц стрелкового оружия. Это было тем более поразительно, что некоторые виды этого оружия превосходили противника во много раз, в частности, тяжелый танк КВ, если он, конечно, ходил и стрелял, тогда, когда он ходил и стрелял, был способен уничтожить абсолютно все немецкие танки тогдашние. И есть многократные описания немцев о том, как они встречались с этим танком, в частности, генерала Рейнгардта, о том, как танк втаптывал все, включая 150-миллиметровую гаубицу.

Есть описание боя танка КВ, который вел лейтенант Зиновий Колобанов против колонны из 40 немецких танков. Он подбил 22 и уполз невредимым, получив 156 прямых попаданий. То есть танк КВ вел себя на поле боя с частями Вермахта точно так же, как он вел бы себя, ну, скажем, на поле боя при уже упомянутом Гидаспе.

Если учесть, что только КВ было 265 единиц, то получается, что только танки КВ могли уничтожить все танки Вермахта без какого-то ущерба для себя.

Произошел тогда невиданный разгром. Есть 2 главных объяснения того, как это произошло, Суворова и Солонина, которые дополняют друг друга. В целом, они сводятся к тому, что… Вот, объяснение Суворова: «Армия была уничтожена именно потому, что готовилась к нападению. Она раскрылась для удара, аэродромы, придвинутые к границе на расстояние 8 километров, были разбомблены, снаряды, высыпанные на грунт, были захвачены». Немного дополню это объяснение тем, что… Вот, понятно, что, превосходя германскую армию во многом, Красная армия уж точно уступала ей в скорости развертывания.

И вообще есть общая историческая закономерность, которая гласит, что иногда гигантские армии более уязвимы, чем кажется, как это Луций Лукулл при Тигранакерте разбил гигантскую армию, которая за несколько часов перед этим хвасталась, как она будет делить римлян.

Количество – это само по себе качество. Эта знаменитая фраза не случайно приписывается Сталину. Она совершенно справедлива. Но иногда количество превращается в качество неожиданным способом, когда количество начинает бежать. Это как со стадом бизонов. Вот, стоит охотник и стреляет. И если стадо бизонов побежит на охотника, то охотника ничего не спасет. Но если они побегут прочь, то их ничто не остановит.

Очень важна была сама структура армии. Я уже говорила, что Сталин создавал армию смертников. Для этого штаб требовалось от смертников отделить. В первые же дни войны, соответственно, было страшное смятение, потому что была потеряна связь со штабом, что не могло быть у Гудериана, который, ну, так и пишет в своих воспоминаниях: «Я немедленно сел в свою машину и отправился к своим танкистам».

В России была обратная картина. Чекисты, нквдшники и командиры всех мастей драпали. Но, конечно, самая главная причина и того, и другого была великая ненависть народа к Сталину. Не было повода его защищать. В спину стреляли. Первые выстрелы войны, которые услышал в Ковеле полковник Федюнинский, были выстрелы украинских повстанцев, которые его обстреливали. Во Львове 24 июня комиссар 8-го мехкорпуса Попель констатирует, что по ним стреляют люди в красноармейской форме. Он, правда, их принимает за гитлеровских десантников, но проблема в том, что Гитлер никаких десантов никуда не выбрасывал.

То есть несомненно в войсках было достаточное количество фанатиков, готовых умереть для Сталина. Но еще больше в них было крестьян, которых Сталин ограбил. И даже если в них были те хозяева жизни, которые грабили зажиточных крестьян, то жертвовать собой ради Сталина эти ребята не собирались. В результате этого повального бегства даже те, кто были за Сталина, не могли оказывать сопротивления. Механику того, как это происходило, описывает Солонин очень хорошо.

Вот самолеты. Да? Они не погибали в бою, их не бомбили на мирно спящих аэродромах как это утверждает официальная наука и даже как это считал Виктор Суворов. Они просто в связи с отходом других войск получали приказ перелететь на тыловой аэродром, потом на другой тыловой аэродром, потом еще. После трети таких перелетов у самолетов не оставалось ни горючего, ни техников, летчики грузились на грузовики, уезжали.

Вот танки. Марк Солонин приводит потрясающие данные по танкам. 26 июня южнее Ровно 43-я танковая дивизия 19-го мехкорпуса вступает в бой. У нее есть 237 танков, а в атаку идет сводная танковая группа в составе двух танков КВ, два танка Т-34 и 75 танков Т-26. А куда делись остальные?

Вот, 37-я танковая дивизия. По состоянию на 22 июня в дивизии 316 танков, боевые потери – 0, а на 26 июня остался 221 танк.

Вот совершенно уникальная дивизия 3-я танковая, которая к 28 июня за 6 дней из 337 танков в дивизии осталось 255, а численность личного состава упала на 67%. Уникальность дивизии в том, что она стояла в глубоком тылу и передвигалась не от фронта, а к фронту. Кстати, медленней она это делала, чем движущийся в противоположном направлении ей танковый корпус Майнштейна.

Есть ли что-то, что Красная армия в это время не теряла? Ответ Солонина прекрасный: «Грузовики». Та самая 10-я танковая дивизия, в которой из 363 танков через 4 дня осталось 39. Вот, из 860 ее грузовиков за Днепр пришло 613 машин.

Вот, самое страшное заключается в том, что всё то оружие, которое было собрано ценой чудовищных потерь, чудовищных лишений русского народа, ради которого погибли не миллионы, а десятки, видимо, миллионов людей, все это пропало. Досталось немцам. И, вот, ответов на вопрос, что было причиной этого беспримерного бегства, может быть только два. Один, что весь российский народ превратился в трусов. Я должна сказать, что есть нации, которых их недруги часто называют трусливыми, тех же турок. Но я не помню, чтобы Наполеон или Карл Шведский, или имам Шамиль называли трусами российских солдат. А тут вот получалось, трусы драпали так, что немецкие войска продвигались по 14-20 километров в день, то есть фактически со скоростью, с которой идет пеший человек.

И одно объяснение, что все русские превратились в трусов. Другое объяснение заключается в том, что солдаты бросали оружие или переходили на сторону немцев, потому что ненавидели Сталина.

Это, ведь, очень такая, большая проблема. Ты превращаешь людей в стадо рабов, потом гонишь это стадо на врага. Великий психолог Сталин понимал, что стадо одолеет все, но проблема в том, что если стадо спугнуть, то оно не остановится.

Вот те, кто являются поклонниками Сталина, полагают, видимо, то, что Сталин был величайший человек в мировой истории, который с 1927 года готовился к оборонительной войне против нацистской Германии, но почему-то был не готов. Он готовился к войне ни в коем случае не наступательной, но при этом не думал, что Гитлер нападет.

Еще Сталин создал прекрасную армию техники, но вот народец ему попался паршивый, все сплошь садисты и предатели, которые только и норовили перебежать к врагу. То есть надо понимать, что тот, кто говорит, что Сталин – гений, тот говорит, что все 3 миллиона людей, которые стояли на границе, которые бросали самое лучшее в мире оружие, бежали, сдавались в плен, вот эти люди приравнивают весь русский народ к трусам, предателям и слабакам. Собственно, так поступил и сам Сталин, ведь, собственно, когда он учреждал заградотряды… Это невиданная история. Когда в российской истории были заградотряды? У нас в войне против шведов были заградотряды? У нас в войне против Наполеона были заградотряды? Как получилось, что нация нуждалась в заградотрядах? Вот, или мы считаем этих людей трусами и тогда Сталин – замечательный человек, только ему народец попался плохой, или мы считаем этих людей нормальными и тогда говорим, что у них не было причин сражаться за людоеда.

Я напомню, что летчики перелетали через фронт. Я напомню, что 600 тысяч «хиви» было добровольных помощников, беспримерное число людей, которые перешли от одного людоеда к другому людоеду не потому, что они считали Гитлера хорошим, а потому что они со Сталиным не могли смириться.

Ну хорошо, вы мне скажете, почему бежали, понятно. Почему остановились? 2 слова – эффективность насилия. Обычно, когда читаешь историю успеха, настоящего успеха Мао Цзэдуна или Хо Ши Мина, вот это бросается в глаза, эффективность насилия. Не было никакой добровольческой армии, которая отступала с Мао. Были комиссары, которые приходили к крестьянам и говорили «Мы знаем, что ваш сын убежал в лес, чтобы не вступать в армию. Так вот если он не вернется и не вступит, вы сдохнете с голоду». И комиссары эти выслеживали этих крестьян, когда сыну в лес понесут еду, потому что у них, комиссаров тоже мотивация была шкурная: их расстреливали, если они не приведут рекрутов. И не было никакой особой любви в южновьетнамских селах к вьетконговцам. Просто было известно: сдашь вьетконговца – вырежут всю семью с дикой жестокостью.

Вот, и Мао, и Хо Ши Мин были, конечно, лишь учениками Сталина. Что делал Сталин? Первое. Была объявлена политика выжженной земли – уничтожить русских, чтобы уничтожить немцев. 29 июня 1941 года великий и мудрый товарищ Сталин приказал не оставлять противнику ни килограмма хлеба, ни литра горючего, то есть 40 миллионов населения, оставшегося под немцами, обречено было тем самым на голодную смерть, если б был выполнен этот приказ. 28 сентября 1941 года Жуков разъясняет всему личному составу, что все семьи сдавшихся врагу будут расстреляны. 17 ноября знаменитая директива, во исполнение которой, собственно, Зоя Космодемьянская и поджигала крестьянские избы, цитирую: «Разрушать и сжигать дотла все населенные пункты в тылу немецких войск на расстоянии в 40-60 километров в глубину от переднего края и на 20-30 километров вправо от дорог».

Потом эта политика выжженной земли была заменена другой, партизанским террором. «Всех нужно поднимать, хотят или не хотят», – это слова Сталина на совещании по партизанам в сентябре 1942 года. Следует понимать, что сталинские партизаны были не партизаны, это были диверсанты. У нас мало, к сожалению, книг по советским партизанам. Довольно уже давно Александр Гогун написал блестящую книгу «Сталинские коммандос», которая, в общем, представляет удивительное чтение, потому что ты там видишь эволюцию того, что с ними происходило. Вначале это были диверсанты, которые делали 2 вещи – или они сразу сдавались немцам… Книга Гогуна, в основном, об Украине. Были случаи даже, когда они настолько не хотели сражаться, что их приходилось расстреливать прямо в самолете. Либо начинали терроризировать крестьян.

Вот, удивительные воспоминания того времени. Андрей Сермуль – это воевал в Крыму человек. Он рассказывает, как они обстреляли группу немцев, охранявших военнопленных, цитирую, «и вдруг с удивлением видим, что вместо того, чтобы залечь или к нам бежать, они (то есть военнопленные) со своими охранниками разбегаются».

Вот другая цитата, из Михаила Наумова (тоже партизанский вожак): «Приходилось использовать принудительную мобилизацию в партизаны, угрожая расстрелом».

Собственно, конечно, была еще и третья функция тогда у партизан, которую сейчас с успехом применяют палестинцы: устроить что-то рядом с деревней, чтобы потом гитлеровцы пришли и уничтожили деревню.

И вот поразительно в книге Гогуна видишь, как сначала машина сбоила, потому что партизаны либо сдавались, либо их сдавали, а потом как она, чихая, завелась и поехала, потому что отряд приходит в деревню и любой человек, которого они поймали призывного возраста, либо уходит в лес с партизанами под угрозой расстрела, или его расстреливают, или в деревне устраивается что-нибудь такое, что потом гитлеровцы придут и по подозрению расстреляют.

Вот, еще раз, это был сплошной террор в собственном тылу против собственного населения и он возымел прекрасное действие. Ну и, конечно, если в тылу занимаетесь террорами, то как же это выглядит на фронте? Ну, на фронте это выглядит как заградотряды.

Я еще раз говорю, что это абсолютно невиданное в истории явление. И вот это важно понять, что та фраза «Количество – это тоже вид качества», она, наконец, сработала. Огромное количество ненавидящих тебя людей при нападении начинают бежать. Но когда вражеское нападение выдохнется, когда сзади построятся заградотряды, то эта фраза начинает работать. Вот, мне кажется, это самое важное – понимать, что потери там под Ельней, подо Ржевом, вот, стопроцентное обновление в армии в 1944 году – это не вынужденные события, это не следствие бездарности Жукова, это не тактическая импровизация. Это стратегия, которая заключалась в том, что Россию надо было потратить, чтобы завоевать весь мир.

Как там говорил Астафьев? Сталин – это великий погубитель народа русского. И, действительно, да, эта система не могла не выиграть войну. Была масса привходящих обстоятельств. Было то, что Гитлер был, действительно, чудовищем. Было то, что какая-то часть населения, которая осталась под немцами, там, к 1943 году решила, что хрен редьки не слаще. Было патриотическое воодушевление бесспорно. Но прежде всего со стороны Сталина, заметим, это был четкий расчет потратить армию, исходя из стопроцентного обновления каждый год войны. Потому что если вы представите себе, какой приз имел Сталин… Ведь, перед ним вся Европа, миллионы и миллионы новых людей, которых можно поставить к станку и загнать в лагеря. Ну, что ж жалеть этих несчастных русских-то?

Другое дело, что получилось, что Сталин не достиг своей цели. Он не покорил всю Европу, он покорил только половину Европы. Он, видимо, рассматривал это как поражение. Известно, что он как раз не принимал участия в парадах и не праздновал 9 мая в отличие от наших нынешних.

Но важно, мне кажется, понимать эти 2 вещи. Первое. Сталин сжег Россию, чтобы завоевать мир. Мир не завоевал, а Россию спалил дотла. Сталин организовал не победу во Второй мировой войне, а он организовал всю Вторую мировую войну, причем эту Вторую мировую войну он, с его точки зрения, проиграл.

Честно говоря, я, как ни странно, не большой охотник копаться в прошлом. Вот, все, что я говорю, можно было бы и не говорить. Вот, например, китайцы – они поступают по-другому. Они прекрасно знают, что такое Мао. Они дали зарок себе (партия), что этого не повторится. Ну, публично они Мао не критикуют, хотя, в Китае постоянно появляются книжки о том, что такое Мао, которые явно не могли быть написаны без, грубо говоря, сообщничества высших чинов китайской компартии – это там, прежде всего, неизвестный Мао Юн Чжан.

Но так получилось, что наша страна, все-таки, уже стала это обсуждать. И теперь это не обсуждать нельзя, потому что альтернативная вещь – это вот то, что делают сейчас из победы люди, которые, слава богу, на Сталина ничуть не похожи, потому что, все-таки, Сталин мечтал владеть всем миром. А эти всего лишь мечтают экспортировать на Запад нефть и импортировать оттуда все остальное, и счастливо жить на это. И это совсем другая история. Сталин – это был, действительно, визит Сатаны в Москву, визит Воланда, как писал Булгаков. Эти – ну, это даже смешно их… Смешно обсуждать.

Но тем не менее, так получилось, что мы уже ввязались в этот диалог. И не продолжать его невозможно. Прежде всего, потому что это наш долг перед теми людьми, которые пали. Конечно, можно закрыть глаза и сказать, что «вы знаете, они пали с именем Сталина на устах». Кстати, многие пали точно так же, как в Северной Корее, наверняка, многие любят Ким Чен Ира и падут с именем Ким Чен Ира на устах.

Но важно понимать, что те, которые называют Сталина гением, те, которые разоряются по поводу того, как он велик, они предают память десятков миллионов погибших в этой войне, они называют этих людей имплицитно трусами и предателями, потому что они бежали в 1941 году. Почему же они бежали, если Сталин был такой великий? Почему же для них понадобилось создавать заградотряды? Вот, это я прошу запомнить: либо мы отдаем должное российскому народу, который вынес эту невероятную вещь в XX веке, либо мы плюем на могилу российского народа, плюем на могилу нескольких десятков миллионов человек и называем Сталина гением.

General George S. Patton was assassinated to silence his criticism of allied war leaders

General George S. Patton

General George S. Patton

George S. Patton, America’s greatest combat general of the Second World War, was assassinated after the conflict with the connivance of US leaders, according to a new book.

The newly unearthed diaries of a colourful assassin for the wartime Office of Strategic Services (OSS), the forerunner of the CIA, reveal that American spy chiefs wanted Patton dead because he was threatening to expose allied collusion with the Russians that cost American lives.

The death of General Patton in December 1945, is one of the enduring mysteries of the war era. Although he had suffered serious injuries in a car crash in Manheim, he was thought to be recovering and was on the verge of flying home.

But after a decade-long investigation, military historian Robert Wilcox claims that OSS head General “Wild Bill” Donovan ordered a highly decorated marksman called Douglas Bazata to silence Patton, who gloried in the nickname “Old Blood and Guts”.

His book, “Target Patton”, contains interviews with Mr Bazata, who died in 1999, and extracts from his diaries, detailing how he staged the car crash by getting a troop truck to plough into Patton’s Cadillac and then shot the general with a low-velocity projectile, which broke his neck while his fellow passengers escaped without a scratch.

Mr Bazata also suggested that when Patton began to recover from his injuries, US officials turned a blind eye as agents of the NKVD, the forerunner of the KGB, poisoned the general.

Mr Wilcox told The Sunday Telegraph that when he spoke to Mr Bazata: “He was struggling with himself, all these killings he had done. He confessed to me that he had caused the accident, that he was ordered to do so by Wild Bill Donovan.

“Donovan told him: ‘We’ve got a terrible situation with this great patriot, he’s out of control and we must save him from himself and from ruining everything the allies have done.’ I believe Douglas Bazata. He’s a sterling guy.”

Mr Bazata led an extraordinary life. He was a member of the Jedburghs, the elite unit who parachuted into France to help organise the Resistance in the run up to D-Day in 1944. He earned four purple hearts, a Distinguished Service Cross and the French Croix de Guerre three times over for his efforts.

After the war he became a celebrated artist who enjoyed the patronage of Princess Grace of Monaco and the Duke and Duchess of Windsor.

He was friends with Salvador Dali, who painted a portrait of Bazata as Don Quixote.

He ended his career as an aide to President Ronald Reagan’s Navy Secretary John Lehman, a member of the 9/11 Commission and adviser to John McCain’s presidential campaign.

Mr Wilcox also tracked down and interviewed Stephen Skubik, an officer in the Counter-Intelligence Corps of the US Army, who said he learnt that Patton was on Stalin’s death list. Skubik repeatedly alerted Donovan, who simply had him sent back to the US.

“You have two strong witnesses here,” Mr Wilcox said. “The evidence is that the Russians finished the job.”

The scenario sounds far fetched but Mr Wilcox has assembled a compelling case that US officials had something to hide. At least five documents relating to the car accident have been removed from US archives.

The driver of the truck was whisked away to London before he could be questioned and no autopsy was performed on Patton’s body.

With the help of a Cadillac expert from Detroit, Mr Wilcox has proved that the car on display in the Patton museum at Fort Knox is not the one Patton was driving.

“That is a cover-up,” Mr Wilcox said.

George Patton, a dynamic controversialist who wore ivory-handled revolvers on each hip and was the subject of an Oscar winning film starring George C. Scott, commanded the US 3rd Army, which cut a swathe through France after D-Day.

But his ambition to get to Berlin before Soviet forces was thwarted by supreme allied commander Dwight D. Eisenhower, who gave Patton’s petrol supplies to the more cautious British General Bernard Montgomery.

Patton, who distrusted the Russians, believed Eisenhower wrongly prevented him closing the so-called Falaise Gap in the autumn of 1944, allowing hundreds of thousands of German troops to escape to fight again,. This led to the deaths of thousands of Americans during their winter counter-offensive that became known as the Battle of the Bulge.

In order to placate Stalin, the 3rd Army was also ordered to a halt as it reached the German border and was prevented from seizing either Berlin or Prague, moves that could have prevented Soviet domination of Eastern Europe after the war.

Mr Wilcox told The Sunday Telegraph: “Patton was going to resign from the Army. He wanted to go to war with the Russians. The administration thought he was nuts.

“He also knew secrets of the war which would have ruined careers.

I don’t think Dwight Eisenhower would ever have been elected president if Patton had lived to say the things he wanted to say.” Mr Wilcox added: “I think there’s enough evidence here that if I were to go to a grand jury I could probably get an indictment, but perhaps not a conviction.”

Charles Province, President of the George S. Patton Historical Society, said he hopes the book will lead to definitive proof of the plot being uncovered. He said: “There were a lot of people who were pretty damn glad that Patton died. He was going to really open the door on a lot of things that they screwed up over there.”


Операция “Немыслимое:” Россия: Угроза для западной цивилизации


Окончательный (вариант) 22 мая 1945г.

Военный кабинет

Штаб объединенного планирования


Доклад Штаба объединенного планирования

1. Нами проанализирована (возможность проведения) опе­рации “Немыслимое”. В соответствии с указаниями анализ осно­вывался на следующих посылках:
а) Акция получает полную поддержку общественного мнения как Британской империи, так и Соединенных Штатов, соответст­венно, высоким остается моральный настрой британских и аме­риканских войск.
б) Великобритания и США имеют полную поддержку со сто­роны польских войск и могут рассчитывать на использование не­мецкой рабочей силы и сохранившегося германского промыш­ленного потенциала.
в) Нельзя полагаться на какую бы то ни было помощь со сторо­ны армий других западных держав, хотя в нашем распоряжении на их территории находятся базы и оборудование, к использова­нию которых, возможно, придется прибегнуть.
г) Русские вступают в альянс с Японией.
д) Дата объявления военных действий – 1 июля 1945 г.
е) До 1 июля продолжается осуществление планов передисло­кации и демобилизации войск, затем оно прекращается.
В целях соблюдения режима повышенной секретности кон­сультации со штабами министерств, ведающих видами воору­женных сил, не проводились.


2. Общеполитическая цель (операции) – навязать русским во­лю Соединенных Штатов и Британской империи.
Хотя “воля” двух стран и может рассматриваться как дело, на­прямую касающееся лишь Польши, из этого вовсе не следует, что степень нашего вовлечения (в конфликт) непременно будет огра­ниченной. Быстрый (военный) успех может побудить русских хотя бы временно подчиниться нашей воле, но может и не побу­дить. Если они хотят тотальной войны, то они ее получат.
3. Единственный для нас способ добиться цели в определен­ном и долгосрочном плане – это победа в тотальной войне, но с учетом сказанного выше, в пункте 2, относительно возможно­сти скорого (военного) успеха, нам представляется правильным подойти к проблеме с двумя посылками:
а) тотальная война неизбежна, и нами рассмотрены шансы на успех с учетом этой установки;
б) политическая установка такова, что быстрый (военный) ус­пех позволит нам достигнуть наших политических целей, а после­дующее участие (в конфликте) нас не должно волновать.


4. Поскольку возможность революции в СССР и политическо­го краха нынешнего режима нами не рассматривается и мы не компетентны давать суждения по этому вопросу, вывести рус­ских из игры можно только в результате:
а) оккупации столь (обширной) территории собственно России, чтобы свести военный потенциал страны до уровня, при котором дальнейшее сопротивление (русских) становится невозможным;
б) нанесения русским войскам на поле сражения такого пора­жения, которое сделало бы невозможным продолжение Совет­ским Союзом войны.

Оккупация жизненного пространства России

5. Возможно такое развитие ситуации, при котором русским удастся отвести войска и тем самым избежать решающего пора­жения. В этом случае они могут принять на вооружение тактику, столь успешно использовавшуюся ими против немцев, а также в предшествующих войнах и состоящую в использовании огром­ных расстояний, которыми территория наделила их. В 1942 г. немцы дошли до рубежей Москвы, Волги и Кавказа, но методы эвакуации заводов в сочетании с развертыванием новых ресур­сов и помощью союзников позволили СССР продолжить боевые действия.
6. Фактически невозможно говорить о пределе продвижения союзников в глубь России, при котором дальнейшее сопротивле­ние (русских) станет невозможным. Трудно себе представить са­му возможность столь же глубокого и быстрого проникновения союзников, как то удалось немцам в 1942 г., при том что такое их продвижение не привело к решающему исходу.

Решающее поражение русских войск

7. Детали о наличных силах и дислокации русских войск и войск союзников приведены в Приложениях II и III и проиллюст­рированы на картах А и В. Существующий на сегодня баланс сил в Центральной Ев­ропе, где русские располагают преимуществом приблизительно три к одному, делает в нынешней ситуации маловероятной пол­ную и решающую победу союзников на этой территории. Хотя у союзников лучше обстоят дела с организацией и чуть лучше ­со снаряжением (войск), русские в войне с немцами показали себя грозными противниками. Они располагают компетентным командованием, соответствующим снаряжением и организацией (войск), которая, возможно, и не отвечает нашим стандартам, но выдержала испытание (войной). С другой стороны, лишь около трети их дивизий соответствуют высокому уровню (требований), другие значительно отстают от них, а по части мобильности все они без исключения существенно уступают соответствующим формированиям союзников.
8. Для нанесения решительного поражения России в тоталь­ной войне потребуется, в частности, мобилизация людских ре­сурсов (союзников) с тем, чтобы противостоять нынешним колоссальным людским ресурсам (русских). Этот исключительно продолжительный по срокам проект включает в себя:
а) широкомасштабную дислокацию в Европе колоссальных американских ресурсов (живой силы);
б) переоснащение и реорганизацию людских ресурсов Герма­нии и всех западноевропейских союзников.


9. Наши выводы:
а) если политической целью является достижение определен­ного и окончательного результата, необходимо добиться пораже­ния России в тотальной войне;
б) результат тотальной войны с Россией непредсказуем, со всей определенностью можно сказать одно: победа в такой вой­не – задача очень продолжительного времени.


10. Тем не менее на основе политической оценки (ситуации) может быть сделан вывод о том, что быстрая и ограниченная по­беда заставит Россию принять наши условия.
11. Перед принятием решения о начале военных действий сле­дует учесть следующее:
а) Если оценка ошибочна и достижение любой поставленной нами ограниченной цели не заставит Россию подчиниться на­шим условиям, мы фактически окажемся втянутыми в тотальную войну.
б) Ограничить военные действия каким-то одним регионом невозможно, а стало быть, по мере их развертывания нам придет­ся считаться с реальностью глобальной схватки.
в) Даже если все пойдет по плану, мы не достигнем оконча­тельного с военной точки зрения результата. Военная мощь Рос­сии останется несломленной, и русские всегда смогут возобно­вить конфликт в любой подходящий для себя момент.
12. Тем не менее в случае готовности, с учетом всех вышеизло­женных опасностей, пойти на риск ограниченной военной ак­ции, мы проанализировали возможные шаги по нанесению рус­ским удара, который бы вынудил их принять наши условия даже в той ситуации, когда они смогут избежать решающего пораже­ния и в военном отношении все еще будут способны продолжать борьбу.

Общая стратегическая ситуация

13. Из противостоящих нам русских сил самой грозной, безусловно, является Красная армия. Не существует угрозы нашим ба­зам и судам, сравнимой с немецкой угрозой, со стороны русских стратегических бомбардировщиков или подводных лодок, а пото­му основное внимание следует уделить силе и дислокации (час­тей) Красной армии.
14. Европа. Основные силы Красной армии сосредоточены в Центральной Европе. Несмотря на то что русские могут оккупи­ровать Норвегию до Тронхейма на юге и Грецию, это обстоятель­ство не окажет существенного влияния на общую стратегиче­скую ситуацию. В Европе русские могут также оккупировать Турцию и, используя свое нынешнее господствующее положе­ние в Юго-Восточной Европе, способны блокировать Проливы, предотвратив любую возможную военно-морскую акцию союз­ников в Черном море. Само по себе это не создает дополнитель­ной угрозы для нас, но Юго-Восточная Европа, включая Грецию, тут же будет закрыта для нашего влияния и торговли.
15. Ближний Восток. Чрезвычайно опасная ситуация может возникнуть в Персии и Ираке. Представляется вполне вероят­ным наступление русских в этом регионе с целью захвата ценных нефтяных месторождений и по причине исключительной важно­сти этого региона для нас. По нашим оценкам, здесь против союз­ных войск в составе трех индийских бригадных групп могут быть использованы около 11 русских дивизий. В силу сказанного труд­но представить, как нам удастся отстоять названные территории при том, что утрата этого источника поставок нефти может иметь чрезвычайно серьезные (последствия).
В силу транспортных сложностей и по причине вовлеченно­сти в (кампанию в) Центральной Европе представляется малове­роятным на начальном этапе (военных действий) наступление русских в направлении Египта.
Но они, безусловно, попытаются спровоцировать беспорядки во всех государствах Ближнего Востока.
16. Индия. Несмотря на то что русские, вне всякого сомнения, попытаются спровоцировать беспорядки в Индии, возможность про ведения ими военной акции в этом регионе представляется сомнительной.
17. Дальний Восток. На Дальнем Востоке любое соглашение между русскими и японцами позволит последним высвободить силы для укрепления метрополии или для возобновления наступ­ления в Китае. Они вряд ли смогут предпринять широкомасштаб­ные операции по возврату утерянных ими территорий. Посколь­ку, однако, решающие операции против Японии, судя по всему, придется отложить, в войне с Японией может возникнуть тупико­вая ситуация. Наступательные акции русских против союзников на Дальнем Востоке представляются маловероятными.
18. Вышеприведенные доводы и нынешняя диспозиция глав­ных сил подводят нас к выводу, что основным театром (военных действий) неизбежно становится Центральная Европа – со вспо­могательными (по характеру), но чрезвычайно важными (по по­следствиям) операциями в районе Пер сии – Ирака.
19. В Приложении 1 нами анализируется (возможность прове­дения военной) кампании в Европе. Ключевые положения наше­го анализа суммированы ниже.

Факторы, влияющие на нашу стратегию в Восточной Европе

20. В первую очередь мы будем иметь превосходство над рус­скими в воздухе и на море. Последнее позволит нам контролиро­вать Балтику, но само по себе это не сыграет существенной роли в достижении быстрого успеха.
21. В воздухе наше преимущество будет до известной степени осложняться тем обстоятельством, что силы наших стратегических бомбардировщиков поначалу должны будут базироваться в Анг­лии – даже в случае использования промежуточных аэродромов на континенте. Изнурительные нагрузки ВВС и большие расстоя­ния, которые им придется преодолевать, вряд ли позволят исполь­зовать их с той же эффективностью, как во время войны с Герма­нией.
22. Русская промышленность настолько рассредоточена, что едва ли может рассматриваться как выигрышная цель для воз­душных ударов. В то же время значительная протяженность рус­ских коммуникаций, судя по всему, может предложить нам куда более предпочтительные цели (для бомбардировок), в особенно­сти на. важных переправах через водные преграды. Однако для достижения сколько-нибудь эффективных результатов такие удары по коммуникациям должны координироваться с наступле­нием на суше.
Итак, единственным средством достижения нами быстрого (военного) успеха является сухопутная кампания, позволяющая в полной мере использовать наше преимущество в воздухе – как тактическое, так и при ударах по русским коммуникациям.
2З. Изучение топографической (карты) и общей направленно­сти коммуникаций указывает на то, что главные усилия сухопут­ного наступления должны быть сосредоточены на Севере (Евро­пы). Это предоставляет нам дополнительные преимущества, по­скольку позволяет использовать для прикрытия нашего левого фланга и действий против правого фланга противника наше во­енно-морское преимущество на Балтике.
24. Итак, кампанию следует проводить на Северо-востоке Ев­ропы, в первую очередь, сухопутными силами.

Сухопутная кампания в Северо-Восточной Европе

25. Возможность привлечения к наступательным операциям союзных войск в значительной степени будет определяться тем, какая часть их будет связана необходимостью восстановления и охраны коммуникаций в разрушенных районах Германии.
26. Приняв в расчет эту часть, а также силы, необходимые для обеспечения безопасности фронта к северу до линии Дрезден ­Хемниц, мы, по нашим оценкам, получаем порядка 47 дивизий, включая 14 бронетанковых дивизий, которые могут быть задей­ствованы в наступательных операциях.
27. Русские в ответ, согласно нашим оценкам, смогут выста­вить силы, эквивалентные 170 дивизиям союзников, из которых З0 дивизий – бронетанковые. Таким образом, мы столкнемся с неравенством сил в примерно м соотношении два к одному ­в бронетанковых войсках и четыре к одному – в сухопутных.
28. Трудно дать оценку тому, в какой мере наше преимущест­во в тактической авиации и в управлении войсками помогло бы восстановить баланс (сил), но с учетом указанного выше их нера­венства развертывать наступление было бы определенно риско­ванным мероприятием.
Если, несмотря ни на что, будет выбран именно этот вариант, он может быть реализован посредством двух главных ударов: – северного, по оси Штеттин – Шнейдемюль – Быдгощ; – южного, по оси Лейпциг – Коттбус – Познань и Бреслау.
29. Основные танковые сражения скорее всего развернутся восточнее линии Одер – Нейсе, и от их исхода, возможно, будет зависеть исход кампании. При благоприятном исходе мы, вероят­но, сможем достичь общей линии Данциг – Бреслау. Всякое по­следующее наступление, однако, означало бы растяжение линии фронта, который необходимо удерживать в течение зимы, и воз­растание угрозы, проистекающей от выступа, оформившегося в районе Богемии и Моравии, откуда русским не придется в обя­зательном порядке отступать. Следовательно, если нам не удаст­ся одержать необходимой нам победы к. западу от линии Дан­циг- Бреслау, то тем самым, вполне вероятно, мы окажемся на деле втянутыми в тотальную войну. З0. Итак, успех сухопутной кампании будет зависеть от исхода сражений к западу от вышеозначенной линии до наступления зимних холодов. Наша стратегическая позиция не является силь­ной сама по себе, и фактически мы вынуждены будем сделать ставку на одно крупное сражение при крайне невыгодном для нас соотношении сил.


З1. Согласно нашему заключению:
а) начиная войну с русскими, мы должны быть готовы к тоталь­ной войне, длительной и дорогостоящей в одно и то же время;
б) численный перевес русских на суше делает крайне сомнитель­ным возможность достижения ограниченного и быстрого (воен­ного) успеха, даже если, сообразно политическим взглядам, это будет соответствовать достижению наших политических целей.

Дж. Грэнтхем,
Дж. С. Томпсон,
У. А Аоусон

22 мая 1945 г.

Приложение I – Оценка кампании в Европе
Приложение II – Силы русских и их диспозиция
Приложение III – Союзные силы и их диспозиция
Приложение IV – Реакция Германии

Приложение I



1. Цель этой кампании – добиться быстрого, пусть и ограни­ченного, успеха (в войне) с русскими.


Использование ВВС

2. В воздухе наше преимущество будет до известной степени осложняться тем обстоятельством, что силы наших стратегиче­ских бомбардировщиков поначалу должны будут базироваться в Англии – даже в случае использования промежуточных аэро­дромов на континенте. Изнурительные нагрузки ВВС и большие расстояния, которые им придется преодолевать, вряд ли позволят использовать их с той же эффективностью, как во время войны с Германией.
З. Русская промышленность настолько рассредоточена, что ед­ва ли может рассматриваться как выигрышная цель для воздуш­ных ударов. В то же время значительная протяженность русских коммуникаций, судя по всему, может предложить нам куда более предпочтительные цели (для бомбардировок), в особенности важные переправы через водные преграды. Однако для достижения сколько-нибудь эффективных результатов такие удары по коммуникациям должны координироваться с наступлением на суше, с тем чтобы затруднить снабжение русских (частей).
4. Анализ уязвимых позиций в русских линиях коммуникаций приведен в Дополнении 1. Эти позиции, однако, расположены в основном вне пределов досягаемости тяжелых бомбардиров­щиков, базирующихся в Соединенном Королевстве. Следова­тельно, при необходимости атаковать эти цели бомбардировоч­ная авиация должна быть размещена на аэродромах в Северо-западной Европе, либо ей придеется использовать временные аэродромы.
5. Сложная система наземной организации бомбардировоч­ной авиации делает, однако, практически неосуществимым на протяжении нескольких месяцев перемещение последней из Со­единенного Королевства в Северо-Восточную Европу, а в тече­ние этого времени возможность нанесения быстрого и решитель­ного удара вполне может быть утрачена.
Использование временных аэродромов (и, как следствие,) ог­раничение силы ударов, возможно/ позволит нам усилить мощь ударов по важным целям за линией обороны русских (войск).
6. При рассмотрении вопроса о применении нами бомбарди­ровщиков следует, однако, принять во внимание значительное численное превосходство русских армий и тактической авиации, которую они развернут против нас. Превосходство это таково, что нам в основном придется использовать тяжелые бомбарди­ровщики в тактических целях для того, чтобы обеспечить прямую поддержку сухопутным войскам.
7. Бомбардировочная авиация в Средиземном море должна бу­дет использоваться в таком же качестве.


8. Изучение топографической (карты) и коммуникаций в Вос­точной Европе приводит к однозначному выводу, что основные усилия на суше должны быть предприняты нами на севере. К югу от условной линии Цвиккау – Хемниц – Дрезден – Герлиц, ис­ключая Дунайскую долину, удобных путей продвижения с запа­да на восток недостаточно, а преимущественно горный характер местности ограничивает возможности ведения маневренной войны.

Безопасность левого фланга

9. Важно предотвратить ответное продвижение русских от портов Северной Германии или Борнхольма к Швеции и Дании. Наше военно-морское преимущество на Балтике позволит пре­дотвратить его, тем не менее было бы разумно добиться быстрой капитуляции Штеттина. Сказанное свидетельствует в пользу на­несения одного из главных ударов по побережью Северной Гер­мании при поддержке массированных фланговых атак, что поз­волило бы использовать наше превосходство при ведении широ­комасштабных военных действий.
В дополнение к этому наши ВМС на Балтике перережут мор­ские коммуникации противника и уничтожат любую военно-мор­скую группировку, вышедшую в море. (Тем не менее) все это суще­ственно не отразится на способности или воле русских к сопро­тивлению.

Тыловое обеспечение

10. На оккупированной войсками союзников германской тер­ритории система коммуникаций разрушена практически полно­стью, в то время как в части Германии, занятой русскими, разру­шения значительно менее масштабны, а железные дороги функ­ционируют. В силу этого в тылу союзников возникнут трудности в транспортном сообщении.
11. Вполне вероятно, потребуются большие усилия войск и ре­сурсы с тем, чтобы предотвратить превращение Германии в по­меху (для наших действий). Насколько они будут серьезны, спрогнозировать невозможно. Тем не менее с точки зрения тыло­вого обеспечения, если наступление вообще будет предпринято, со­ображения организационного характера вряд ли помешают наше­му продвижению вперед, пока мы не подойдем к (линии перехо­да) от узкой к широкой (железнодорожной) колее. Сейчас ширококолейные маршруты на главных направлениях, возмож­но, доходят до линии р. Одер. Использование автотранспортных средств позволит нам обеспечить радиус действий (войск) при­мерно на 150 миль за пределами этой линии.


12. Исходя из вышесказанного, мы приходим к выводу, что:
а) (военная) кампания (против русских) должна первоначаль­но носить сухопутный характер и разворачиваться в Северо-Вос­точной Европе;
б) наилучшей зоной для наступления является территория к се­веру от линии Цвиккау- Хемниц – Герлиц.


Сухопутные войска

13. В Приложении III показано, что общие силы союзников в Северной Европе на 1 июля должны составлять:
– 20 бронетанковых дивизий;
– 50 пехотных дивизий;
– 5 воздушно-десантных дивизий;
– бронетанковые и пехотные бригады, эквивалентные 8 дивизиям.

Ситуация в оккупированной Германии

14. Оккупированная Германия является базой для любого пла­нируемого нами наступления. Стало быть, необходимо принять адекватные меры для обеспечения безопасности этой террито­рии. Возможное развитие ситуации там рассмотрено в Приложе­нии IV, из которого проистекает, что нам потребуются части для поддержания внутреннего порядка.
15. Более серьезное влияние на возможность привлечения и мобильность наших войск окажут, вероятно, последствия хао­са, в который Германия будет ввергнута вследствие союзных опе­раций. д.ля обеспечения функционирования союзных линий коммуникаций, возможно, придется отвлечь значительные инже­нерные, транспортные и управленческие ресурсы. Сколько-ни­будь достоверную оценку степени отвлечения дать в настоящее время невозможно.
16. Тем не менее, вероятно, придется оказать максимум давле­ния на наших западноевропейских союзников с тем, чтобы они принимали на себя все возрастающую ответственность (за положение дел) в Германии. Сопоставляя сказанное с вышеназванны­ми отвлекающими обстоятельствами, мы считаем себя вправе выдвинуть предположение о возможности сокращения оккупа­ционных сил Британии и Соединенных Штатов до:
– 10 пехотных дивизий;
– 1 бронетанковой дивизии.
Возможны еще большие сокращения по мере того, как прояс­нятся характер и степень сотрудничества с немцами. Поскольку, однако, подготовительные шаги в этом направлении маловероят­ны, если вероятны вообще, вышеуказанные цифры могут рассма­триваться как минимальные на начальной стадии действий.

Требования обороны

17. Можно ожидать проблем со стороны Югославии и, без со­мнения, наличия (русских) сил, (способных предпринять) на­ступление в Австрии. Поскольку, однако, местность вплоть до се­верных границ Австрии гористая и труднопроходимая, Верхов­ное союзное командование, Средиземноморская (группировка), на наш взгляд, могут организовать оборону этого участка до рай­она севернее Зальцбурга наличными силами. На эти цели будут полностью задействованы 3 бронетанковые и 12 пехотных диви­зий из числа имеющихся в наличии.
18. К северу от Зальцбурга мы имеем в распоряжении сильные оборонительные позиции вдоль линии от Богемских гор до Цвик­кау. Тем не менее ввиду их протяженности (250 миль) и с учетом численного превосходства русских, для обеспечения безопасно­сти этого участка фронта, на наш взгляд, потребуются силы по­рядка 5 бронетанковых и 20 пехотных дивизий.

Содействие со стороны немцев

19. Возможность содействия со стороны немцев рассмотрена в Приложении IV; согласно расчетам, на ранних этапах (военной кампании) можно переформировать и перевооружить 10 немец­ких дивизий. На них, однако, не следует рассчитывать в срок к 1 июля. Следовательно, хотя они и могут быть заново перефор­мированы ко времени участия в боевых действиях к осени, мы не включили их в наши расчеты.
20. Переформирование более значительных немецких сил бы­ло бы куда более продолжительным по времени мероприятием, поскольку оно связано с широкомасштабным переоснащением (немецких частей снаряжением) из союзных источников.

Заключение О наличных силах (союзников)

21. Таким образом, по нашим расчетам, наличные силы союз­ников для проведения наступательных операций на Севере со­ставляют:

Бронетанковые дивизии Пехотные дивизии Воздушно-десантные дивизии Эквивалент дивизий Итого
Общая наличность на 1 июля 20 50 5 8 83
Внутренняя безопасность 1 5 5 11
Оборона 5 20 25
Наличность для наступления 14 25 5 3 47

Военно-воздушные силы

22. При условии, что никаких сокращений в силах передового базирования не предполагается, тактические ВВС союзников в Северо-Западной Европе и Средиземном море будут составлять 6714 самолетов первой линии. Потенциал бомбардировочной авиации составляет 2464 самолета, из которых 1840 базируются в Соединенном Королевстве и 624 на Средиземном море.
23. О передислокации американских ВВС после 1 июня 1945 г. информации нет. Следовательно, приведенная раскладка может претерпеть изменения в сторону сокращения за счет продолжа­ющейся в течение июня передислокации (американской авиа­ции), если таковая будет иметь место.


24. Несмотря на ограничения, налагаемые на проведение опе­раций льдами в зимние месяцы, на Балтике будут необходимы следующие силы: – 2 или 3 крейсера;
– 2 флотилии эсминцев (включая 1 флотилию флота (метрополии));
– флотилия подводных лодок (малого класса);
– несколько флотилий моторизованных батарей/бронека­теров;
– 1 штурмовое соединение.
25. Эти силы, по-видимому, вынуждены будут базироваться в Брюнсбюттелькоге с передовыми базами на северогерманском побережье чуть позади сухопутных сил, а также в Швеции, где на эту роль подойдут Карлскруна (главная военно-морская база шведов) и Лиде-Фьорд.
26. Часть вышеозначенных сил может быть подтянута из флота метрополии, поскольку угроза в Северном море со сторо­ны русских чрезвычайно слаба, но остальную их часть придет­ся обеспечивать ценой наращивания наших сил на Дальнем Во­стоке.
27. Малотоннажные военные суда потребуются только в водах метрополии и в Средиземном море для уничтожения любых вра­жеских судов, рискнувших выйти из северных русских портов или через Дарданеллы в Средиземное море.


Сухопутные силы

28. Силы русских в Европе рассматриваются в Приложении II.
В целом войска, которыми они располагают, составляют: – 169 ударных дивизий;
– З47 обычных дивизий;
– 112 ударных танковых бригад;
– 141 обычную танковую бригаду.
29. Невозможно предвидеть изменения в дислокации русских к 1 июля. Тем не менее следует предполагать, что в связи с необ­ходимостью подготовки общественного мнения союзников к бу­дущей войне с Россией любое нападение (на нее) не станет (для русских) совершенным сюрпризом. Вероятно, они придут к за­ключению, что наступление с нашей стороны, скорее всего, бу­дет предпринято на Севере.
З0. Русским, вероятно, придется иметь дело со значительными проблемами по обеспечению внутренней безопасности в Поль­ше. Огромное большинство поляков, скорее всего, настроено ан­тирусски; русским не приходится полагаться на поддержку или просто нейтралитет даже армии Берлинга, насчитывающей се­годня в своих рядах 10 дивизий.
31. Но даже при таком допущении мы должны принять в рас­чет то, что нашему наступлению придется столкнуться с силами следующих армейских группировок русских:
– 2-й Прибалтийский (фронт);
– 1-й Прибалтийский и 3-й Белорусский (фронты);
– 2-й Белорусский (фронт);
– 1-й Белорусский (фронт);
– 1-й Украинский (фронт).
32. В целом эти фронты составят: – 100 ударных дивизий;
– 220 обычных дивизий;
– 88 ударных танковых бригад;
– 71 обычную танковую бригаду.
33. По грубым прикидкам это соответствует следующему эквиваленту союзных формирований: – 140 пехотных дивизий;
– 30 бронетанковых дивизий;
– 24 танковые бригады.


34. Российские ВВС на Западе имеют в своем распоряже­нии примерно 14600 самолетов, из которых 9380 – истребители и штурмовики и 3380 – бомбардировщики неустановленного ти­па, причем порядка 1 тыс. из них составляют тяжелую бомбарди­ровочную авиацию.
35. Таким образом, налицо порядка 2 тыс. самолетов разнород­ного или неустановленного типа, 800 из которых состоят на во­оружении военно-морской авиации русских.


36. На этапе открытия боевых действий стратегия русских, по-видимому, будет носить оборонительный характер. Если русские будут соответствующим образом предупреждены, они смогут укрепить передовые позиции, чтобы удержать нас на линии сопри­косновения. В силу значительного численного превосходства русские, возможно, вполне смогут предотвратить всякое продви­жение наших войск. Основную массу бронетанковых частей они, скорее всего, будут спокойно держать в тылу в качестве стратеги­ческого резерва в боеготовности для осуществления контрудара на тот случай, если нам удастся организовать прорыв. Если по­следнее произойдет, стратегия русских, вероятно, будет состоять в (организации) “вязкой” обороны вплоть до линии Одер – Нейсе в расчете на то, чтобы главное танковое сражение дать на терри­тории восточнее этих рек.
Им не потребуется в обязательном порядке параллельно (веде­нию боевых действий на линии фронта) выводить свои войска из Богемии и Моравии, и если они решат сохранить контроль над этими областями, возможно, при поддержке чехов, то по мере на­шего продвижения вперед этот выступ в нашей линии (обороны) станет причинять нам все большие неудобства.
37. На этапе открытия сухопутной кампании русские, вероят­но, будут использовать свои ВВС в основном для обеспечения не­посредственной поддержки сухопутным войскам. Возможно, в этой же роли будет задействована дальняя бомбардировочная авиация русских как доказавшая свою полную неэффективность в роли стратегической авиации.
38. Русские могут попытаться организовать массовый саботаж на союзных линиях коммуникаций, в особенности во Франции, Бельгии, Голландии и в меньшей степени в Германии. Обычным методом здесь могло бы стать использование (для этой цели) местных коммунистов, к которым для усиления будут внедряться русские, специально отобранные из числа репатриантов, какое-­то время пребывавших там в качестве заключенных или на при­нудительных работах.

Краткая схема кампании.

39. Ввиду превосходства русских в сухопутных войсках всякая наступательная операция (против них) носит определенно риско­ванный характер. Если решение о проведении сухопутной насту­пательной операции будет все же принято, для достижения эф­фекта максимальной внезапности с тем, чтобы выбить русских из равновесия, можно с учетом вышеизложенного сделать вывод о целесообразности нанесения двух главных ударов двумя следу­ющими армейскими группировками:
– на севере по оси Штеттин – Шнейдемюль – Быдгощ;
– на юге по оси Лейпциг – Коттбус – Познань и Бреслау.
40. Первоочередной целью здесь стал бы (выход на) линию Одер – Нейсе. Далее возможно наступление по общей линии Данциг – Бреслау. Однако степень продвижения на восток от линии Одер – Нейсе зависит от результата главного танково­го сражения, которое, как показано выше, может произойти в этой зоне, т. е. на участке Шнейдемюль – Быдгощ – Бреслау -­ Глогау.
41. Следует учитывать, что если русские не отойдут из Боге­мии и Моравии, то по мере развертывания нашего наступления будет растягиваться и наш южный фланг, за которым нам при­дется пристально следить. В силу протяженности гор, начиная от Герлица, с юга на восток протяженность фронта будет возрастать по мере нашего продвижения вперед.
42. Следовательно, если к осени мы достигнем линии Дан­циг- Бреслау и боевые действия по-прежнему продолжатся, мы можем оказаться в сложной ситуации, перед выбором: либо мы продвигаемся вперед, растягивая в тяжелых погодных условиях наши коммуникации, либо в течение (длинной) восточноевро­пейской зимы удерживаем слишком протяженный для имею­щихся в наличии сил фронт. Если продвижение за эту линию не­избежно, мы вполне можем оказаться втянутыми в фактическую тотальную войну, а стало быть, следуя посылке, на которой стро­ится анализ, нам необходимо одержать победу, достаточную для того, чтобы заставить русских подчиниться нашим условиям, за­паднее генеральной линии Данциг – Бреслау.


43. Итак, мы приходим к следующим заключениям.
а) Кампания в ее начальном виде будет носить характер сухо­путной операции в Северо-Восточной Европе.
б) Воздушные операции будут осуществляться в форме пря­мой поддержки наземных операций. Нам нужно быть готовыми нанести жестокое поражение русским ВВС и создать серьезные проблемы на железнодорожных коммуникациях в тылу у рус­ских.
в) Нам придется на деле упрочить свое военно-морское пре­имущество на Балтике и быть готовыми предотвратить любое движение русских в сторону Швеции или Дании.
г) Главные сухопутные операции будут носить характер союз­ного наступления к северу от линии Цвиккау – Хемниц – Дрез­ден – Герлиц, а остальная часть фронта будет удерживать обо­рону.
д) Какими именно силами для наступления мы будем распола­гать, в значительной степени зависит от неизбежных отвлекаю­щих обстоятельств, связанных с обеспечением функциониро­вания союзных коммуникаций на разрушенных немецких терри­ториях.
В вышеозначенном (см. пункт “г”) регионе мы, скорее всего, столкнемся с превосходством противника по танкам – в два раза и по пехоте – в четыре раза.
е) Ввиду такого превосходства (русских) любая наступатель­ная операция приобретает рискованный характер.
ж) В том случае, если, добившись эффекта неожиданности и выбив русских из состояния равновесия, (нами) будет призна­на возможность дальнейшего продвижения на восток, результат будет зависеть от исхода главного танкового сражения, которое может произойти восточнее линии Одер – Нейсе. Превосходство в управлении войсками и в авиации, возможно, позволит нам вы­играть эту битву, но нашу стратегическую позицию нельзя будет назвать в основе своей сильной, и фактически мы вынуждены бу­дем сделать ставку на тактический исход одного-единственного большого сражения.
з) В условиях продолжающихся боевых действий всякое про­движение за линию Данциг- Бреслау чревато опасными ослож­нениями. Не сумев одержать необходимую победу к западу от на­званной линии, мы фактически окажемся ввязанными в тоталь­ную войну.

Прuложенuе II



1. В настоящее время Россия производит огромную массу во­енных материалов для своих сухопутных и военно-воздушных сил. Львиная доля их транспортируется в армейские части по протяженным и разреженным линиям коммуникаций, особенно уязвимым для ударов с воздуха.
2. Ее (России) военный потенциал существенно возрастет в первой половине 1945 г. за счет промышленных ресурсов и сы­рья оккупированных ею территорий, в особенности за счет Верх­ней Силезии. Эти территории ныне реорганизуются русскими, . и большая часть промышленного оборудования, согласно донесе­ниям, ныне находится в процесс е демонтажа и транспортировки в Россию. Следовательно, русские не получат немедленного вы­игрыша от приобретения этих ресурсов и не смогут восполнить соответствующим образом утрату союзных поставок. С другой стороны, военные силы русских получат некий немедленный вы­игрыш от захвата германского снаряжения – в особенности ав­тотранспорта и противотанкового оружия.
З. В закончившейся войне из продукции, на союзные поставки которой Россия полагалась в самых широких масштабах, назовем автотранспорт и высокооктановый авиационный бензин, импорт которого составил примерно половину всех поставок. для под­держания массового производства военной продукции на ны­нешнем уровне Россия ныне в значительной степени нуждается в союзных поставках, в особенности взрывчатых материалов, ка­учука, меди, окиси магния и некоторых ферросплавов. Тем не менее даже если она лишится этих поставок, нельзя будет с уве­ренностью утверждать, что она не сможет, если примет такое ре­шение, с помощью военных трофеев продолжать войну с неубы­вающей и всеохватывающей эффективностью на протяжении периода в несколько месяцев. Наиболее ощутимы будут ее потери в таких областях, как техническая оснащенность самолетов, военный транспорт и взрывчатые материалы.
4. Россия, вероятно, сумеет сохранить свой нынешний уро­вень рационирования в отсутствие продовольственных поставок союзников, даже если для этого, возможно, придется пойти на взыскание тяжкой контрибуции со всех оккупированных ею в Европе территорий.
5. Россия окажется перед исключительно серьезной задачей полного восстановления коммуникаций к 1 июля. Подавляющая часть мостов будет по-прежнему представлять собой времен­ные деревянные конструкции, не удастся восстановить желез­нодорожную сеть к востоку от Вислы и сменить ширину колеи на ней, возможно, за исключением главных магистралей, веду­щих с Востока на Запад. Последние будут уязвимы для ударов с воздуха.
Она (Россия) будет страдать от возрастающей нехватки локо­мотивов и автотранспорта, вызванной их износом и ударами авиации. Нехватка эта будет усиливаться по причине вынужден­но длинного прогона из основных промышленных регионов, (расположенных) на Урале и к востоку от Москвы.
У русских не возникнет проблемы сокращения живой си­лы для работ внутри России благодаря возвращению военно­пленных и перемещенных лиц и широкомасштабному призы­ву на военную службу рабочей силы на оккупированных терри­ториях.



6. Если допустить, что в нынешней войне русские потеряли ориентировочно 10- 11 млн. человек, то общая численность отмо­билизованных сухопутных сил русских на 1 июля может соста­вить чуть более 7 млн. человек. Более 6 млн. из них, по нашим оцен­кам, задействованы на европейском театре военных действий. Кроме того, в их составе будут действовать около 600 тыс. чело­век (личного состава) подразделений спецбезопасности (НКВД). В русской армии сложилось способное и опытное Верховное главнокомандование. Это чрезвычайно стойкая в (бою) армия, на содержание и передислокацию которой уходит меньше средств, чем в любой из западных армий, и она использует дерзкую такти­ку, в значительной степени основанную на пренебрежении к по­терям при достижении поставленных целей. (Система) охраны и маскировки (русских) на всех уровнях отличается высоким уровнем. Оснащение (русской армии) на протяжении войны стремительно улучшалось и ныне является хорошим. О том, как оно развивалось, известно достаточно много, и можно утверж­дать, что оно определенно не хуже, чем у других великих держав. Продемонстрированная русскими способность к улучшению су­ществующих видов вооружения и снаряжения и развертыванию их массового производства чрезвычайно впечатляет. Известны примеры того, как немцы копировали основные характеристики образцов русского оружия. За время войны отмечено заметное продвижение (русских) в области радиосвязи и технических средств форсирования рек, ремонта бронетехники и восстанов­ления железнодорожных путей. На высоком уровне находится подготовка инженерных кадров.
7. С другой стороны, на сегодняшний день русская армия стра­дает от тяжелых потерь и усталости, вызванной войной. Тактиче­ский и образовательный уровень (русских солдат) в целом ниже, чем у германской армии. В силу сравнительного невысокого об­щего уровня образования русские вынуждены резервировать лучший человеческий материал для специальных родов войск: ВВС, бронетанковых подразделений, артиллерии и инженерных войск. В силу этого с точки зрения уровня подготовки солдата пе­хота оказалась не на высоте положения в сравнении с западными стандартами. Наблюдается ощутимый недостаток высокообразо­ванных и подготовленных штабных офицеров и офицеров сред­него звена, что неизбежно оборачивается сверхцентрализацией (в управлении). Есть многочисленные свидетельства того, что русское командование сталкивается за рубежом со значительны­ми проблемами поддержания дисциплины. Широко распростра­нены мародерство и пьянство, и это – симптом того, что армия устала от войны, (что особенно отчетливо проявляется) при со­прикосновении с более высоким уровнем материального достат­ка, нежели тот, что достигнут дома. Любое возобновление войны в Европе вызовет в Красной армии серьезное напряжение. Ее частям придется сражаться за пределами России, и Верховное глав­нокомандование, возможно, столкнется со сложностями в под­держании морального духа среди рядового состава, в особенно­сти пехотных подразделений низшего звена. Этот фактор может быть усилен посредством эффективного использования союзной пропаганды.


8. Моральный настрой русских ВВС заслуживает высокой оценки. Русские летчики отличаются разумностью и действуют с неизменной компетентностью, иногда – с блеском и обладают обширным опытом ведения тактических операций малой дально­сти в поддержку армейских сил. Следует, (правда,) учесть, что они давно уже действуют в условиях численного превосходства над немцами. их подготовка и дисциплина находятся практиче­ски на уровне союзных ВВС.
9. В целом силы передовой линии русских ВВС имеют в своем составе 16500 действующих самолетов, объединенных в четыре армии:
Армейские ВВС численностью свыше 14 тыс. самолетов, осна­щенных для оказания непосредственной поддержки армейским сухопутным операциям.
Военно-морская авиация. Эти силы в составе свыше 1100 само­летов по характеру соподчинения русскому флоту близки скорее к (нашим силам) берегового командования и командования миноустановочных сил бомбардировочной авиации, чем с нашими ВВС флота. (Основные усилия) этих сил (русских) сосредоточе­ны в первую очередь на противолодочных операциях.
Дальняя бомбардировочная авиация состоит примерно из 1 тыс. самолетов. Пока она показала себя в качестве стратегического назначения неэффективной.
Силы истребительной авиации (ПВО). Эти подразделения, численностью примерно в 300 самолетов, предназначены для обороны важных целей на территориях в тылу. Кроме того, до­полнительные силы оборонительной истребительной авиации входят в состав истребительных подразделений ВВС. Эти самоле­ты предназначены для обороны важных целей и, вероятно, име­ют недостаточный опыт в их обороне.
10. Российские самолеты имеют современную конструкцию и отвечают задачам, которые они призваны решать. В целом, од­нако, они уступают образцам союзных самолетов. Русские ВВС не организованы и не оснащены таким образом, чтобы противо­стоять современным дневным или ночным силам дальних бом­бардировщиков, сражаться с дневными силами или действовать в роли стратегических (бомбардировщиков). В частности, рус­ская радарная техника, насколько можно судить, находится на уровне, значительно уступающем западным стандартам.
11. Производство самолетов (у русских за годы войны) вырос­ло. Достигнут выпуск 3 тыс. самолетов в месяц. Этих объемов производства достаточно, чтобы возмещать потери, понесенные от немцев. Однако, если союзники откажут (России) в поставках алюминия и нанесут им, согласно нашим конфиденциальным планам, тяжелые потери, эти объемы производства окажутся со­вершенно недостаточными в свете новых требований.
12. (Авиапромышленность) России примерно на 50 процентов зависит от союзных поставок авиационного горючего. В течение ближайших шести месяцев она едва ли будет в состоянии полу­чать существенные объемы его с бывших германских (нефтепе­рерабатывающих) заводов.


13. Незначительные по размерам военно-морские силы рус­ских не могут быть названы современным и эффективным ору­дием ведения войны, и при нынешнем положении дел ни один из их многочисленных флотов не в состоянии проявить инициативу в войне на море. Оснащение (кораблей) в значительной степени устарело, уровень обучения и подготовки персонала низок. Офи­церы и матросы не знакомы с последними достижениями в веде­нии морской войны, в особенности в части взаимодействия (фло­та) с авиацией. Кораблестроительные верфи в Ленинграде по­вреждены, аналогичные верфи на Черном море разрушены совершенно.

Дополнение 1 к Приложению II

Силы Красной армии (исключая армии сателлитов)

Армии Дивизии Танковые бригады
Фронты или территории ударные обычные ударные обычные ударные обычные
Финляндия и Норвегия 3 9 1
Ленинградский и 3-ий Балтийский фронты 3 1 15 1 12
2-ой Прибалтийский фронт 3 4 19 40 7 17
1-ый Прибалтийский, 3-ий Белорусский фронты 3 8 25 54 9 19
2-ой Белорусский фронт 2 5 16 40 20 12
1-ый Белорусский Фронт 5 5 16 50 31 13
1-ый Украинский фронт 4 4 24 36 21 10
4-ый Украинский фронт 1 3 12 32 3 2
2-ый Украинский фронт 3 4 32 28 7 21
3-ий Украинский фронт 1 4 19 36 7 6
Кавказ и Иран 1 11 1
Всего на Западе 22 45 169 366 112 143
Дальний Восток 7 36 13
ИТОГО 29 45 205 366 125 143
74 армии 571 дивизия 268 танковых бригад

Эквивалент в союзных дивизиях

Фронт или территория Пехотные/кавалерийские дивизии Бронетанковые дивизии Армейские танковые бригады
Западная Европа, Сев. Кавказ и Иран 235 36 47
Дальний Восток 24 4
ИТОГО 259 40 47

Прuложенuе III



В целом силы общего назначения британских ВМС – даже при отсутствии поддержки со стороны Соединенных Штатов ­совершенно достаточны для ведения дел с русскими военно-мор­скими силами, а их диспозиция на 1 июля должна обеспечить им необходимое преимущество в Европе.


2. Распределение союзных войск, которыми мы, согласно на­шим оценкам, располагаем, показано в Дополнении 1.
4. Вышеприведенные расчеты сделаны на следующей основе: – Американские планы передислокации допускают вывод (из Европы) к 1 июля четырех дивизий. (Следовательно) одну броне­танковую и три пехотные дивизии следует вычесть временно из американских сил, размещенных в Северо-Восточной Европе. Отметим значительный масштаб планируемой после 1 июля пе­редислокации (американских сил): только за июль могут быть вы­ведены 10 дивизий.
– Взяты в расчет начавшийся вывод на родину канадских (ча­стей) и перемещение из Средиземноморья индийских подразде­лений.
– Не принималась в расчет (предстоящая) демобилизация (вооруженных сил Великобритании), поскольку, по нашим оцен­кам, даже начавшись в той или иной степени, она не наберет к 1 июля такие масштабы, чтобы ощутимо отразиться на боеспо­собности наших войск.

Моральный настрой

5. В случае реализации посылки, сформулированной в пунк­те 1 (а) сопроводительной записки, не следует, по нашим оцен­кам, ожидать заметного падения боевых качеств наших войск.

Снаряжение и ресурсы

6. С учетом приводимых далее оговорок положение с оснаще­нием (войск) должно оказаться удовлетворительным. В том, что касается британских войск, однако, необходимо предпринять не­медленные действия для обеспечения того, чтобы:
а) производство артиллерийских боеприпасов сохранялось на нынешнем уровне;
б) поставки танков “Шерман” из американских источников про­должались;
в) канадское (военное) производство оставалось на нынешнем уровне.

Поgразgеления, которые могут быть привлечены для проведения операций

7. Следует учесть, что в Северо-Восточной Европе – незави­симо от позиции, которую займут (по отношению к конфликту) немцы, – значительные силы и ресурсы, в особенности инже­нерных (войск), будут связаны (проблемами, которые нам при­дется решать) в оккупированных районах Германии.


8. Моральный дух союзных ВВС высок. Уровень (боеготовнос­ти) экипажей во всех отношениях хороший, они отлично подго­товлены, дисциплинированны, обладают (необходимым) опытом. Подготовка новых экипажей будет продолжаться.
9. Стратегические ВВС объединены в подразделения и части, насчитывающие 2464 дальних бомбардировщиков, способных точно сбрасывать значительный груз бомб как на стратегические, так и на тактические цели в дневное и ночное время, Истре­бительное сопровождение стратегических бомбардировщиков в дневных операциях достигло той степени эффективности, при которой можно ожидать от них действий как на русских линиях (обороны), так и за их пределами с минимумом потерь. Однако эффективность действий этих сил связана со сложной системой наземной организации, по причине чего их нельзя быстро пере­местить с одного театра боевых действий на другой. Такой недо­статок мобильности порождает необходимость (строительства) временных аэродромов в случае, если возникнет необходимость ударов по целям за пределами радиуса действий ныне используе­мых самолетов.
10. Тактические ВВС, состоящие из 6714 самолетов передовой линии, способны оказать мощную и непрерывную поддержку на­шим сухопутным войскам. Тактическая авиация способна также оборонять важные цели от ударов авиации противника.
12. Оснащение союзных ВВС повсеместно превосходит осна­щение русских военно-воздушных сил, Касаясь наличного числа союзных самолетов передовой линии, следует отметить, что ко­личество американских самолетов, указанных в Дополнении II, может существенно сократиться в силу передислокации, кото­рую американцы намереваются провести в течение июня, сведе­ниями о которой мы не располагаем,
13. (Объем) производства самолетов и снаряжения Соединен­ными Штатами после 1 июля 1945 г, нам неизвестен, но можно ожидать его сокращения. Производство самолетов и снаряжения в Соединенном Королевстве уменьшится. Дефицита с поставка­ми авиационного горючего нет.
14. В Дополнении II показаны силы и диспозиции Королевских ВВС, ВВС доминионов и союзных ВВС на европейском и среди­земноморском театрах боевых действий к 1 июля 1945 г, Цифры по американским ВВС даны на 1 июня 1945 г. Поскольку мы не располагаем данными о передислокации американских войск по­сле 1 июня, к цифрам по американским (ВВС) следует относится с оговорками,

Прuложенuе IV


Позиция Германского генерального штаба и офицерского корпуса

Германский генеральный штаб и офицерский корпус, вероят­но, придут к выводу, что (решение) встать на сторону западных союзников будет наилучшим образом соответствовать их интере­сам, однако степень их готовности к эффективному и активно­му взаимодействию может быть ограничена – в первую очередь в силу того, что германская армия и гражданское население уста­ли от войны.

Позиция гражданского населения Германии

2. Усталость от войны станет доминирующим фактором, (вли­яющим на) позицию гражданского населения Германии. Неже­лание сотрудничать с западными союзниками может быть усиле­но (под воздействием) русской пропаганды, (ведущейся) из рус­ской оккупационной зоны. Тем не менее укоренившийся страх перед большевистской угрозой и репрессии русских, вероятнее всего, заставят немецкое гражданское население сделать выбор в пользу англо-американской, а не русской оккупации и, таким образом, склонят его на сторону западных союзников.

Возможные проблемы союзников в связи с обеспечением безопасности внутри Германии

З. В общем и целом позиция гражданского населения в Герма­нии вряд ли примет форму активной и организованной враждеб­ности по отношению к англо-американским войскам, тем не ме­нее следующие факторы являются потенциальными источника­ми беспорядков и саботажа:
а) Невыносимые условия жизни. Такая ситуация может воз­никнуть в том случае, если транспортных средств, которыми (мы) располагаем ныне в Германии, будет достаточно либо для поддер­жания сносного уровня жизни гражданского населения, либо для поддержки оперативных действий союзных войск, но не для ре­шения обеих этих задач одновременно.
б) Немецкая молодежь, унаследовавшая от нацистской пропа­ганды все свои нынешние представления о западной демократии.
в) Безработные в разрушенных районах, таких как порты и промышленные центры, в особенности (если события будут происходить) на фоне усугубления тяжелых условий жизни. Не­довольство этого класса может проявиться не только в недобро­желательности к англо-американским войскам, но и потенциаль­но в про русских настроениях.
г) Значительная масса немецких военнопленных или потенци­альных военнопленных, (оказавшихся) в руках англо-американских союзников, которых нужно либо содержать под охраной, либо освобождать, чтобы они заботились о себе сами. Освободив­шись, они могут составить крайне серьезный источник потенци­альных беспорядков.
4. Пока еще слишком рано давать оценку тому, как германская администрация, даже при наличии готовности к сотрудничеству, сможет распорядиться этими потенциальными источниками бес­порядков и саботажа, но представляется очевидным, что англо­американским войскам потребуется (разместить) охранные гар­низоны в германских индустриальных районах и портах. Кроме того, существенных (сил) может потребовать охрана наших глав­ных коммуникаций.

Потенциальная военная ценность германских войск

5. Если от Германии потребуют воевать на стороне западных союзников, Германский генеральный штаб должен быть доста­точно серьезно реформирован для того, чтобы иметь возможно­сти для создания, организации и контроля над армией. Возмож­но, Генеральный штаб не пойдет на сотрудничество с нами до за­ключения некоего политического соглашения между Германией и западными союзниками.
6. Хотя на ранних этапах немцы могут приветствовать альянс с западными союзниками во имя “крестового похода” против большевизма и их воля к ведению военных действий сохранится как минимум в частях, сражавшихся на Восточном фронте, стремление немцев восстановить свой воинский престиж может быть ограничено следующими факторами:
а) Настрой ветеранов (в особенности немецких военноплен­ных, долгое время находящихся в плену) на то, что война, как бы то ни было, закончена, пусть даже Германия и проиграла ее.
б) Затаенная злоба за понесенное поражение, усугубленная политикой невступления (союзников) в тесные дружественные отношения (с Германией).
в) Неизбежное замешательство (в настроениях), вызванное сменой сторон (в конфликте).
г) Тяжелые условия ведения боев на Восточном фронте, о чем (немцам) хорошо известно.
д) Усталость от войны.
е) Русская пропаганда.
ж) Определенное злорадство при виде того, как западные со­юзники впутываются в неприятности с Россией.
7. Таким образом, немецким генералам, даже если они захотят выступить на стороне англо-американских войск, придется столкнуться с определенными проблемами введения в бой войск на ранней стадии кампании против русских значительных (не­мецких) сил. Вероятнее всего, они не смогут в самом начале (акции) ввести в бой более 10 дивизий. Но даже для сбора такого рода сил потребуется значительное время, причем степень задержки будет определяться разбросанностью немецких военно­пленных, (оказавшихся) у англо-американцев.

Ограничения, вызванные недостатком снаряжения.

8. В силу следующих причин поставки снаряжения могут ока­заться лимитирующим фактором:
а) Значительная часть немецкого снаряжения, скорее всего, непригодна из-за отсутствия ухода и укрытий.
б) Перед окончанием боевых действий (у немцев) наблюдался недостаток снаряжения. Дефицит нельзя устранить немедленно, хотя можно привлечь для этих целей склады на таких удаленных территориях, как Норвегия.
г) Вооружение из немецких запасов значительных герман­ских сил (скажем, до 40 дивизий) фактически неосуществимо ввиду нехватки пригодного к использованию тяжелого вооруже­ния и автотранспорта.
д) Даже в том случае если немцы придут к решению, что помощь англо-американским войскам в большей степени отвечает их интере­сам, производство военного снаряжения и далее будет ограничено: – усталостью от войны;
– состоянием предприятий;
– нехваткой транспорта и соответственно дефицитом сырья.
9. Несмотря на это, немцы, скорее всего, смогут необходимым образом снарядить и ввести в бой те самые 1 О дивизий, о которых в пункте 7 говорилось как о возможном вкладе с их стороны (в со­юзную кампанию против русских).

* * *

В этом виде план был представлен на рассмотрение Комитета начальников штабов – высшего органа военного руководства во­оруженными силами Великобритании. 8 июня 1945 года последо­вало следующее их заключение, направленное У. Черчиллю:


В соответствии с Вашими инструкциями мы рассмотрели на­ши потенциальные возможности оказания давления на Россию путем угрозы или применения силы. Мы ограничиваемся тем, о чем свидетельствуют конкретные факты и цифры. Мы готовы обсудить их с Вами, если Вы того пожелаете.
а) Сухопутные войска
Русская дивизия отличается по своему составу от дивизии со­юзников. Поэтому мы пересчитали русские дивизии на их бри­танский эквивалент. Наша оценка общего соотношения сил в Ев­ропе по состоянию на 1 июля:

Союзники Русские
США 64 дивизии 264 дивизии (в т.ч. 36 танковых)
Британия и доминионы 35 дивизий
Польша 4 дивизии
Всего 103 дивизии
Союзники (число самолетов) Русские (число самолетов)
тактическая авиация стратегическая авиация тактическая авиация стратегическая авиация
США 3480 1008 11802 960
Британия и доминионы 2370 1722
Польша 198 20
США 6048 2750

Превосходство в численности русской авиации будет в тече­ние определенного времени компенсироваться значительным превосходством союзников в ее управлении и эффективности, особенно стратегической авиации. Однако после определенного периода времени проведения операций наши воздушные силы будут серьезно ослаблены из-за недостатка в восполнении само­летов и экипажей.
в) Военно-морские силы
Союзники, безусловно, могут обеспечить доминирующее пре­восходство своих сил на море.
3. Из соотношения сухопутных сил сторон ясно, что мы не рас­полагаем возможностями наступления с целью достижения быс­трого успеха. Учитывая, однако, что русские и союзные сухопут­ные войска соприкасаются от Балтики до Средиземного моря, мы должны быть готовы к операциям на сухопутном театре …
4. Поэтому мы считаем, что, если начнется война, достигнуть быстрого ограниченного успеха будет вне наших возможностей и мы окажемся втянутыми в длительную войну против превосходящих сил. Более того, превосходство этих сил может непомерно возрасти, если возрастет усталость и безразличие американцев и их оттянет на свою сторону магнит войны на Тихом океане”.
Подписали документ начальник Имперского генерального штаба фельдмаршал А. Брук и начальники штабов ВМС и ВВС.



Я прочитал замечания командующего относительно “Немыс­лимого”, от 8-го июня, которые демонстрируют превосходство русских на суше два к одному.
2. Если американцы отведут войска к их зоне и перебросят ос­новную массу вооруженных сил в Соединенные Штаты и в Тихо­океанский регион, русские будут иметь возможность продви­нуться до Северного моря и Атлантики. Необходимо продумать четкий план того, как мы сможем защитить наш Остров, прини­мая во внимание, что Франция и Нидерланды будут не в состоя­нии противостоять русскому превосходству на море. В каких во­енно-морских силах мы нуждаемся и где они должны быть дислоцированы? Армия какой численности нам необходима и как она должна быть рассредоточена? Расположение аэродромов в Да­нии могло бы дать нам огромное преимущество и позволило бы держать открытым проход к Балтике, где должны быть проведе­ны основные военно-морские операции. Следует рассмотреть возможность обладания плацдармами в Нидерландах и Франции.
3. Сохраняя кодовое название “Немыслимое”, командование предполагает, что это всего лишь предварительный набросок то­го, что, я надеюсь, все еще чисто гипотетическая вероятность.