Ash Heap of History: Reagan’s Westminster Address 20 Years Later by Charles Krauthammer

Whenever I hear my checkered past recalled to me, I can’t decide whether I’m a retired physician or ex-psychiatrist. I’ve decided I’m a psychiatrist in remission and I’ve been doing extremely well — and haven’t had a relapse in 20 years.

I’m sometimes asked what the difference is between what I do today and what I did in my psychiatric days, and I tell people that in both professions I deal all the time with people who suffer from delusions of grandeur with the exception that the people I deal with have access to nuclear weapons. It makes the stakes a little higher and the work a lot more interesting.

I’ve been asked to talk to you a little bit about the reaction in the journalistic world to the Westminster Address and also to relate it to the Reagan Doctrine. As I recall, the response to the Westminster address was fairly restrained. There was the usual flurry of activity in the press in Washington — it did not last terribly long.

The general flavor was the usual left-right split with the left rather apoplectic about the President’s aggressiveness, with a tone of “there he goes again.” And there were the more alarmist commentators who said he really does believe it and that, of course, really was alarming for people living in Washington who found it very hard, particularly in the early years of Reagan, to believe that there were politicians and leaders who truly did have a belief system that they would act upon and not skip to the political necessities of the day.

I agree with Dr. Spalding that the Westminster speech may have received less reaction than the evil empire speech, “evil empire,” as she indicated, being the phrase that stuck rather than “ash heap of history.” And my explanation for why “evil empire” stuck more in the journalistic world is that it’s shorter, and this is, by the way, a rule that you can apply to all slogans. The shorter last because they’re easier to put in headlines. Which is, incidentally, why “axis of evil” is a brilliant turn of phrase, ten letters to encompass a lot of bad people, extremely economical.

As to what was important about the Westminster speech, many reasons have been elaborated, but I think the one thing that was so stunning about it was its optimism. It’s hard for us living 10 years after the utter eradication of communism to put ourselves back 20 years ago and to think about what it was like, particularly in the early ’80s.

Some of us think of 1975 as the nadir of the United States in the Cold War era with the collapse of Saigon. I think that’s wrong. I think it was 1979. 1979 really was the annus mirabilis. It was the lowest point of the Cold War. It was the year in which Nicaragua fell, Afghanistan was invaded, Cambodia was invaded by the Vietnamese, Iran collapsed, and just as a kind of footnote, which was entirely unnoted at the time, Grenada was taken over by Bishop and Company, something that we didn’t really notice until a little bit later. But it was all part of this pattern in which it appeared as if the policy of containment itself was in collapse.

That’s where we were starting from psychologically in the late 1970s. And here was a president who not only said this was not the way that things would have to be — we would not always be in retreat — but was confidently predicting what none of us imagined, that this rock of the Soviet Union and of communism that we had always imagined and still imagined at the time would always be with us in our lifetime would actually be destroyed and would disappear.

That I think was shocking — that psychological optimism. The idea that communism was a passing phase was the truly revolutionary idea. It took us from containment and at a time when it was a question of whether containment itself could be sustained and began speaking about rollback. That was revolutionary, that was shocking, and it spoke not only of rollback in the periphery, not only of rollback as understood in the Dulles years, meaning Eastern Europe, but Reagan essentially was saying that the rollback would go all the way to Moscow and it would end in Moscow itself.

Interestingly, however, his optimism did have a limit. It was somewhat projected into the future. There is a line in the speech where he says, “The task I have set forth will long outlive our own generation.” In fact it didn’t. It came shockingly early.

Part of the reason it came early is because of a policy that was articulated officially a few years later but that on the ground was begun to be implemented and that is the Reagan Doctrine. It was revolutionary in the sense that Reagan would not accept the premises of the past in the same way that he went from SALT to START in negotiations, from Strategic Arms Limitation to Strategic Arms Reduction, which was, again, revolutionary, in the same way that he went from Mutual Assured Destruction to SDI in nuclear theology, believing we can go beyond deterrents to defenses.

In the same way he brought this revolutionary idea that we could implement a policy that brought us from containment to rollback — but not rollback as we had imagined it in the ’50s in Eastern Europe. We would not only support Solidarity and try to assist the indigenous forces there in a peaceful revolution, but provide actual military aid to indigenous revolutionaries in the Communist outposts of the empire, that is in the Third World.

This was articulated officially in his State of the Union Address on the 6th of February 1985, almost three years after the Westminster Speech, in which he said, “We must not break faith with those who are risking their lives in every continent from Afghanistan to Nicaragua to defy Soviet-supported aggression and secure rights which have been ours since birth. Support of freedom fighters is self-defense.”

Now, I must admit that in the history of doctrines they’re generally rolled out with more fanfare. Truman delivered his in the famous address to a special session of Congress, in which he outlined the policy of containment. Nixon didn’t make a speech, but he was very interested in having the idea of the Nixon Doctrine understood and elaborated and propagated. The Reagan Doctrine was something that was, one might say, mischievously invented. I had a part in that. I saw that brazen speech and decided that it was, whether they meant it or not, an articulation of a very important principle of the foreign policy of the Reagan Administration, and that something new in the world had happened.

For 50 years, had been used to seeing pro-Western regimes under assault from communist guerillas in China, in Vietnam, Malaysia, in El Salvador, in Cuba. Just about everywhere our entire experience had been that. And here all of a sudden and rather unnoticed was a new phenomenon. There were guerillas fighting against communist regimes in Nicaragua, Angola, Afghanistan, and Cambodia. They hadn’t been connected and here they came together in the idea of the Reagan Doctrine, which was that we would support these guerillas in the fight to overthrow proxy Soviets regimes or in the case of Afghanistan an actual Soviet-imposed regime.

What was important about the Reagan Doctrine is until then we had done it quietly and clandestinely. The Reagan Doctrine said overtly we are doing this, we are proud of this, and we’re not going to hide this. What Reagan began was the vigorous defense of the idea of democratic revolution, not just in theory, not just as a spiritual or a political movement, but an actual revolution by democrats against the Soviet empire.

And he argued, first of all, in the justice of the cause, which I think is self-evident but at the time was revolutionary. Because we had this notion of state sovereignty, that somehow we were not permitted to overthrow the regimes that had a seat in the UN or other official status. Reagan argued that that was not a correct criterion. The correct criteria were justice, human rights, democracy, and if they were regimes that were oppressing their people, acting in the name of a tyranny, we had the right and the moral duty to support those who were going to overthrow it.

The other part of this strategy which went more unstated was that it served our larger purposes of engaging in the fight against the Soviet empire by bleeding it at the periphery, and bleed it did. The fact that the Soviets had almost without cost was an important factor in their expansion. Yes, it cost them to subsidize basket cases like Cuba, but in terms of their geopolitical position, the deployment of the military, and also the prestige of an expanding communism, it was worth it.

But with the Reagan Doctrine they ran up not just against a wall, but against opposition. They ran up against real armies supported by the United States that made them spend blood and treasure in defense of these outposts and it led to a radical reconsideration in Moscow about the cost of empire.

Statements were made in the late ’80s by high members of the Soviet foreign ministry in which they explicitly questioned whether the empire which was costing them so much was more a burden than a benefit. I think the Reagan Doctrine had a very important effect in helping change the mind of the Soviets as to whether acting as an empire was really in their interest.

Now, it is true that the Reagan Doctrine and support for some of these insurgencies did not begin with the Reagan Administration. It’s true that Carter sent arms to the Afghan rebels and Congress concurred. Congress also went along with economic aid to communist resistance in Cambodia. But since the Clark Amendment in 1976, aid was prohibited to the anti-Marxist guerillas in Angola, and Congress refused to support the war against indigenous communist dictatorships no matter how heavily supported by the Soviet Union.

Reagan’s program of CIA support for the Contras, who were fighting indigenous and not overtly foreign occupation, as were the Afghans, broke post-Vietnam precedent. Interestingly, at first and for the first three years of the Reagan Administration, the policy received the flimsiest of justifications. It was officially defended as a way to interdict supplies to the Salvadoran guerillas. What was interesting and important about the State of the Union Address in 1985 was that Reagan dropped the fig leaf and made an overt statement that we would now unashamedly and, without resort to some kind of cover, support a revolution against communist regimes. What the doctrine did was to establish a new, firmer doctrinal foundation for such support by declaring equally worthy armed resistance to communism whether imposed by foreign or indigenous tyrants.

Now, at the time many tried to interpret the Reagan Doctrine as a puffed-up rationale for the support of the Contras, but I believe that that is a lot like justifying the Truman Doctrine as a puffed-up reason to support the Greeks and the Turks in the late 1940s. It was in fact much more, and in the same way that the Truman Doctrine established the basis for containment, the Reagan Doctrine established the basis for a rollback.

In a sense it was a successor to earlier doctrines. The Truman Doctrine was a doctrine of containment that had its internal political collapse in the United States as a result of the Vietnam War and the divisions over Vietnam. The first attempt to patch it up was the Nixon Doctrine, which would rely on foreign, local powers to defend our interests.

The Carter Doctrine set forth that we would intervene unilaterally by means of a rapid deployment force in defense of our interests rather than relying on proxies as the Nixon Doctrine did. But that was never a serious attempt. It was a theoretical idea. There was never, I think, any attempt either to build a military force or to actually employ it.

The Reagan Doctrine relied not on friendly regimes but on guerillas. I’m not sure in the long view of history how decisive it was. I think it was a part of several other revolutionary policies, some of which have been mentioned here, being steadfast on the deployment of the Euro missiles, the insistence on SDI, the huge buildup in defenses, that added to the pressure that we placed on the Soviet periphery, particularly in Afghanistan that I think had a decisive effect in convincing the Soviets they could not continue in the Cold War.

There’s one interesting corollary to the Reagan Doctrine, which I think ought to be mentioned. It was originally intended to justify supporting anti-communist revolutions, but it was a deeper idea than that. It really was a proclamation of democratic revolution and it saw a corollary in two events which occurred later in the 1980s.

The first was in the Philippines and the second was in Chile. The Reagan Doctrine was not invoked, but you might call it a corollary, for in both cases — particularly in the Philippines — we supported indigenous democrats overthrowing non-communist dictators as a way to bring democracy to their countries. In that sense I think it was a glorious vindication of the Reagan Doctrine because it refuted the critics who said we had a double standard. In fact, Reagan — and the Reagan — idea was dedicated to universal application of democracy and freedom.

I think it was most effective in fighting the Communist regimes, but it helped remove Marcos in the Philippines and helped bring about the ultimate change in power in Chile. Under pressure for the Reagan Administration, and later the Bush Administration, there was a democratic transition that I think spoke to a much wider and deeper idea — our support for democratic revolution.

Let me end by mentioning an incident which I think was indicative of the radicalism of what Reagan did. A few months before the Reagan Doctrine was proposed, I was speaking with a Nicaraguan friend who had been an ex-Sandinista and was here in Washington in exile. He was supporting the Contras and rather in despair for the lack of progress and support that he saw in Washington. He was saying that the struggle of democrats around the world was doomed because of an absence in the West of what he called democratic militance, speaking in the terms of the man of the left he once was.

The Reagan Doctrine was the first step in the restoration of the democratic militance. The Westminster Address was the great herald of that idea. The Reagan Doctrine was one of the many policies implemented to bring it to a reality. All of us are blessed by having lived to see it vindicate itself and win the great victory on behalf of democracy that even Reagan in Westminster never imagined would have happened in our lifetime.

Remarks at panel discussion held at The Heritage Foundation
June 3, 2002

Марк Солонин: Три плана товарища Сталина

Есть факт. На рассвете 22 июня 1941 г. нападения Гитлера на Советский Союз стало для товарища Сталин страшной неожиданностью. В возможность такого развития событий Сталин не верил. Даже вечером 21 июня, когда от командования приграничных округов в Москву полетели шифровки о том, что немцы снимают колючую проволоку на границе и в воздухе висит гул танковых моторов, когда по меньшей мере три солдата вермахта переплыли пограничный Буг в попытке предупредить Родину трудящихся всего мира – даже тогда товарищ Сталин усомнился в достоверности этих сообщений. Да и утром 22 июня Сталину потребовалось несколько часов для того, чтобы принять, наконец, реальность к сведению.

Советское радио передавало бодрую воскресную музыку и зачитывала сводки с полей в то время, когда радиостанции всего мира транслировали заявления Гитлера и Риббентропа. Министр иностранных дел фашистской Италии до полудня безуспешно пытался найти советского посла, чтобы вручить ему официальную ноту с объявлением войны – в воскресенье 22 июня советский дипломат изволили отдыхать на пляже. Поверенный в делах Соединенного Королевства (английского посла С.Криппса к тому времени уже де-факто выпроводили из Москвы) Баггалей до 12 часов дня 22 июня не мог добиться встречи с Молотовым, а заместитель наркома иностранных дел Вышинский высокомерно отказался от какого-либо обсуждения вопросов оказания помощи Советском Союзу со стороны Великобритании, ссылаясь на отсутствие руководящих указаний.

Нападение Германии изумило обитателей кремлевских кабинетов, ошеломило их и повергло их в состояние шока. Это есть факт.

Есть еще один факт, точнее говоря – большая группа фактов. В мае-июне 1941 г. Вооруженные Силы Советского Союза находились в состоянии скрытого стратегического развертывания. Причем все составляющие стратегического развертывания (мобилизация резервистов, стратегическая перегруппировка и сосредоточение войск, оперативное развертывание группировок) производились в режиме строжайшей, небывалой даже по сверхжестким сталинским меркам, секретности.

Войска западных округов выдвигались к границе ночными переходами, а днем прятались в лесах; соединения внутренних округов перебрасывались на Запад в заколоченных фанерными щитами вагонах, причем место выгрузки (и уж тем более – цель перегруппировки и боевую задачу) не знали даже командиры соединений. Призыв резервистов производился персональными повестками под видом “учебных сборов”. Правительство СССР до самого последнего часа не предъявляло Германии никаких претензий, связанных с концентрацией немецкий войск у границы. Более того, официальный рупор советского руководства – агентство ТАСС – 14 июня распространило умиротворяющие заявление: “Никакой войны между СССР и Германией не предвидится, стороны строго соблюдают условия Пакта о ненападении: слухи о близящейся войне “являются неуклюже состряпанной пропагандой враждебных СССР и Германии сил”.

В июне 41-го года Советский Союз готовился к широкомасштабным военным действиям, но при этом всеми возможными способами старался скрыть ведущуюся подготовку. Это есть факт.

Перед историками возникла задача: соединить эти два факта в одну картину, дать им внутренне непротиворечивую интерпретацию. Проще говоря, предстояло разъяснить один-единственный вопрос: если Сталин не ожидал немецкого вторжения, то для какой надобности тысячи воинских эшелонов шли к границе, а на базе приграничных округов были развернуты управления ФРОНТОВ, и уже 19 июня – за два дня до нападения, которого Сталин не ждал – фронтовые управления по приказу из Москвы начали выдвижение на полевые командные пункты?

Двадцать лет назад развернутый ответ на этот вопрос дал Виктор Суворов. Он предположил – и обосновал имевшимися в его распоряжении открытыми советскими публикациями – что Сталин готовился к войне. Готовился всегда, с самого первого дня своей власти. Коллективизация, индустриализация, Большой террор – все это лишь разные грани многогранной работы товарища Сталина по превращению Страны Советов в огромный военный лагерь и разделению строителей коммунизма на две категории: “рабсила” и “пушечное мясо”.

В августе 1939 г. Сталин принял окончательное решение – поддержать Гитлера. Поддержать его так, как веревка поддерживает повешенного. Сталин помог Гитлеру начать войну против коалиции западных держав (Англия, Франция и их союзники) для того, чтобы начавшаяся истребительная война разорила Европу, по пепелищу которой армиям Сталина предстояло пройтись триумфальным маршем. В июне 1941 г. подготовка к этому маршу была прервана неожиданным для ослепленного манией величия Сталина вторжением вермахта.

В дальнейшем гипотеза В. Суворова продемонстрировала главный признак истинной научной теории, а именно: все новые факты и документы укладывались в рамки концепции Суворова, как патроны в обойму. Точно и четко, не разрушая конструкцию, но лишь повышая ее “убойную мощь”. П.Бобылев, Т.Бушуева, В.Данилов, В.Киселев, М.Мельтюхов, В.Невежин, И.Павлова, М.Солонин, Ю.Фельштинский – вот далеко не полный перечень российских историков, в работах которых приведены сотни документов и фактов, подтверждающих гипотезу В.Суворова и фактически переводящих ее из разряда “гипотезы” в ранг научно установленной истины (вопреки модной ныне политкорректности я считаю, что истина таки существует, и задача исторической науки заключается именно в поиске истины, а не в одном лишь “написании текстов”).

С другой стороны, за истекшие после выхода в свет “Ледокола” двадцать лет альтернативных концепций сформулировано не было. Нет ни одной книги, нет ни одной статьи. Никто и ни разу не пытался дать другое объяснение, другую интерпретацию двум, названным мною выше, фундаментальным фактам. Зато есть огромный, возрастающий с каждым днем поток критики Суворова.

Информационное поле заполнено и переполнено диким шумом, гамом, визгом, глумливым хохотом. Огромные площади карельских лесов изведены на издание пасквильных книжонок, в которых с ритуальными выкриками повторяется ставший уже стандартным набор “предъяв”. По косточкам разобрана личность Суворова, и “как дважды два доказано”, что он очень, очень плохой человек. Не наш он человек. Редиска. До бесконечности повторяются претензии по поводу ошибок в производственных индексах продукции Харьковского паровозостроительного (то бишь танкового) завода или неверно указанного диаметра левого заднего поддерживающего катка.

По глубоко верному замечанию Д.Хмельницкого, производителей “анти-суворовской” макулатуры “даже бессмысленно упрекать в недобросовестности – авторы исключительно добросовестно выполняют задачу, исключающую добросовестный научный подход. Ни по форме, ни по сути она не может числиться по разряду научно-исторической литературы. Это сочинения, консолидирующие идеологическое сообщество” (подчеркнуто мной – М.С.). От полной безнадеги иные критики ограничиваются лишь бесконечным повторением мантры: “Суворов врет в каждом слове”. На “посвященных”, т.е. на членов секты “воинствующих антирезунистов” эти выкрики производят магическое действие, аналогичное камланию шамана.

“Мне не нужна критика, мне нужна версия”. Эта фраза, которую записал на одном из бесчисленных Интернет-форумов анонимный посетитель, предельно четко описывает сложившуюся к 2008 году историографическую ситуацию. Версии, альтернативной гипотезе/теории В.Суворова, как не было, так и нет. Особенно примечательно гробовое молчание мэтров отечественной “исторической науки”. Сразу же спешу уточнить – под “молчанием” я понимаю отсутствие ВЕРСИИ, отсутствие логичной, связной, опирающейся на факты интерпретации действий Сталина в 1939-1941 годах. Шума, крика и призывов “прекратить переписывать историю” полным-полно. Иные выступления российских академиков заставляют лучших отечественных юмористов сгорать от зависти.

Вот, например, выступает на страницах газеты “Красная Звезда” (а это, если кто забыл – официальный печатный орган Министерства обороны РФ) товарищ О.Ржешевский и говорит такие слова:

“Отвергнутая как несостоятельная большинством российских и западных историков, эта версия (версия В.Суворова – М.С.) тем не менее проросла на отечественной почве прежде всего по той причине, что в средствах массовой информации фактически не дают возможности противопоставить ей имеющиеся достоверные документы и факты”.[1]

Вот оно что – не допускают Заведующего отделом истории войн и геополитики Института всеобщей истории Российской академии наук, Президента ассоциации историков Второй мировой войны, доктора исторических наук, профессора Ржешевского к редакциям и издательствам. Не может маститый ученый предъявить публике “имеющиеся у него достоверные документы и факты”. Я, “историк-любитель из Самары”, могу предъявить, а Президенту и профессору рот затыкают. Страшное дело. Не иначе, как и здесь “англичанка гадит”…

И не только товарищ Ржешевский связан по рукам и ногам. В одной лишь Москве златоглавой в столичном отделении Академии военных наук числится 257 докторов и 436 кандидатов наук. И это только в Москве. По статуту докторская диссертация должна представлять собой “фундаментальное исследование, формирующее новое направление в науке”. 257 научных открытий в области военной истории! Выдающиеся ученые движутся к познанию истины тучными стадами. А ведь кроме докторов военных наук на российских нивах, обильно орошенных нефтедолларами, пасутся несравненно более многочисленные отары докторов исторических наук. А нынче завелись еще и социологические, и политологические доктора…

Оглушительное молчание официальной военно-исторической науки – это не просто “знак согласия” с гипотезой Суворова. Это белая простыня капитуляции, свисающая с подоконника генеральских дач. Имея в своем распоряжении все архивы России, имея толпу штатных, оплаченных за счет налогоплательщика подчиненных, они так и не смогли за 20 лет предъявить “городу и миру” ни одного документа, подтверждающего миролюбивыеустремления Сталина.

Если научная дискуссия об общей направленности военно-политическихпланов Сталина к настоящему времени может считаться завершенной, то вопрос о запланированных сроках начала вторжения в Европу по-прежнему остается открытым. И это неудивительно – для сокрытия и извращения информации по этой проблеме официальная советская/российская “историческая наука” приложили максимум усилий. Не будем забывать и о том, что выявление конкретных планов и сроков в принципе невозможно без доступа к тому массиву документов высшего военно-политического руководства СССР, какие и по сей день наглухо закрыты для любого независимого исследователя.

Как будет показано ниже, планы эти ТРИЖДЫ менялись, и причудливое переплетение обрывков информации о трех, весьма различных по замыслу, планах Сталина ставит перед историками чрезвычайно сложную задачу. Единственное, что можно сказать сегодня со всей определенностью – это то, что в рамках имеющейся источниковой базы РЕШИТЬ эту задачу не удастся. Если что и возможно, так это лишь сформулировать ряд ГИПОТЕЗ, которые будут подтверждены либо опровергнуты следующим поколением историков. Тем, кто считает обсуждение недоказуемых гипотез бесполезной тратой времени, нет смысла продолжать чтение данной статьи. Всех остальных я прошу смириться с присутствием в этом тексте огорчающих и меня самого слов-паразитов: “возможно”, “скорее всего”, “вероятно”, “не исключено”, “можно предположить”…

Первый, изначальный план Сталина был предельно прост и логичен. Известные ныне тексты, в частности, опубликованный французским агентством “Гавас” 28-го ноября 1939 г. так называемый “доклад Сталина от 19 августа 1939 г.”; опубликованная Т.Бушуевой запись этого “доклада”, обнаруженная ею в Особом архиве (хранилище трофейных документов)[2]; опубликованный М.Шаули отчет группы чехословацких коммунистов об инструкциях, полученных ими в октябре 1939 г. в Москве от руководства НКИД СССР[3], скорее всего, вполне адекватно передают намерения Сталина образца осени 1939 года – хотя проблема аутентичности самих текстов еще требует своего разрешения.

План №1 – это попытка реализации древнекитайской притчи про мудрую обезьяну, наблюдающую с горы за схваткой двух тигров. “В результате своего скудоумия, Гитлер дал нам возможность построить базы против самого себя… С точки зрения экономики, Гитлер зависим только от нас, и мы направим его экономику так, чтобы привести воюющие страны к революции. Длительная война приведетк революции в Германии и во Франции… Война обессилит Европу, котораястанет нашей лёгкой добычей. Народы примут любой режим, который придёт после войны…” Если заменить ритуальное в разговоре между “товарищами коммунистами” слово “революция” на гораздо более адекватные ситуации слова “разруха, хаос и анархия”, то простой, как и все гениальное, план Сталина предстанет перед нами во всей своей красе.

Осенью 39-го об установлении конкретных сроков вторжения в Европу не могло быть и речи: война еще только-только разгоралась, до полного разорения и истощения противоборствующих сторон было еще очень далеко. На этом этапе именно Германия представлялась Сталину слабой стороной конфликта, которой он оказывал разнообразную политическую, психологическую, экономическую помощь с тем, чтобы война не прекратилась в самом своем начале по причине разгрома Германии. В этой связи стоит отметить один примечательный момент. В упомянутом выше отчете чехословацких коммунистов приводится фраза А.М. Александрова (заведующий Центрально-Европейским отделом НКИД) о том, что “мы не можем позволить себе, чтобы Германия проиграла”. Эта фраза имеет долгую и вполне достоверную историю.

Произнес её сам Сталин поздним вечером 23 августа 1939 г. в ходе беседы с Риббентропом. 18 октября 1939 г. Риббентроп решил использовать эту фразу в своем публичном выступлении и, как лояльный партнер Сталина, заранее прислал текст в Москву для согласования. В версии Риббентропа слова Сталина звучали так: “Советский Союз заинтересован в том, чтобы Германия, являющаяся его соседом, была сильной, и в случае пробы сил между Германией и западными демократиями интересы СССР и Германии будут, конечно же, совпадать. Советский Союз никогда не захочет видеть Германию попавшей в сложную ситуацию”.[4] Товарищ Сталин с пониманием отнесся к желанию Риббентропа публично припугнуть ненавистных англо-французских плутократов и лишь попросил слегка смягчить формулировки. В согласованном варианте слова Сталина прозвучали так: “Советский Союз заинтересован в существовании сильной Германии. Советский Союз, поэтому, не может одобрить действия западных держав, создающих условия для ослабления Германии и ставящих ее в тяжелое положение”.[5] Эта переписка была опубликована 60 лет назад Госдепом США в знаменитом сборнике трофейных документов германского МИДа “Nazi – SovietRelations”, и никаких сомнений в ее подлинности у историков нет.

Дело (т.е. анти-западная направленность политики Сталина) не ограничилось одними только словами. Красная Армия вторглась в Польшу и оккупировал чуть более половины ее территории – действие, которое формально ставило СССР на грань войны с Великобританией, давшей Польше пресловутые “гарантии” неприкосновенности ее территории. Затем было нападение на Финляндию – традиционного союзника западных демократий, исключение Советского Союза из Лиги Наций и уже не формально-юридическая, а вполне реальная перспектива вступления Советского Союза в европейскую войну в качестве противника англо-французского блока.

Удивительный документ (удивительный не своим содержанием, а тем, что его вовремя не уничтожили) сохранился в недрах Российского государственного военного архива. 5 марта 1940 г. заместитель начальника Особого отдела Главного управления государственной безопасности НКВД СССР майор госбезопасности Осетров пишет докладную записку наркому обороны Ворошилову:

“31 января командующий войсками Сибирского военного округа командарм 2-го ранга Калинин сделал в окружном доме Красной Армии доклад о международном положении… Калинин заявил о неизбежности большой войны весной 1940 года, в которой с одной стороны будет стоять СССР в блоке с Германией, Японией и Италией против англо-французского блока…Военные действия с Англией, Францией и их союзниками будут носить затяжной характер…”[6]

В последних строках докладной записки заместитель главного “особиста” НКВД СССР делает в высшей степени странные выводы: “Многие командиры считают выступление тов. Калинина путанным и освещение в таком виде международной обстановки политически вредным”. Как прикажете понимать такую расплывчатость и осторожность в оценке? С каких это пор “особисты” стали прятаться за “мнение многих командиров”? И это после того, как НКВД успешно пересажало и перестреляло многие тысячи командиров Красной Армии?

Можно предположить, что 5 марта 1940 г. тов. Осетров и сам еще толком не знал, как теперь надо “освещать международную обстановку”, с кем и против кого будет воевать Советский Союз, но на всякий случай решил проинформировать Ворошилова с тем, чтобы снять с себя всякую ответственность. Судя по последствиям – 4 июня 1940 г. С.А. Калинин получает звание генерал-лейтенанта и продолжает благополучно командовать своим округом – доклад с открытыми заявлениями о “неизбежности войны против англо-французского блока”, да еще и в союзе с гитлеровской Германией и фашистской Италией, вовсе не был оценен как злобная клевета на неизменно миролюбивую внешнюю политику СССР.

О войне против Англии и ее союзников не просто говорили в “окружном доме Красной Армии”. К ней настойчиво готовились. Ряд историков авиации (В.Белоконь, А.Степанов) обратили внимание на явную “антианглийскую” направленность развития советских ВВС на рубеже 30-40-х годов. Уже имея в серийном производстве и на вооружении строевых частей бомбардировщик ДБ-3ф, способный с бомбовой нагрузкой в 1 тонну пролететь 3300 км (самый дальний на тот момент немецкий Не-111 имел боевую дальность не более 2700 км), Сталин в январе 1939 г. ставит перед конструкторами задачу создания бомбардировщика с дальностью 5000 км. В соответствии с этими требованиями был разработан и запущен в серийное производство на крупнейшем воронежском авиазаводе №18 двухмоторный бомбардировщик Ер-2.

Куда, в какую дальпредстояло лететь “сталинским соколам” на бомбардировщиках с огромным радиусом действия? От Минска до Берлина – 1000 км, от Минска до Гамбурга – 1200 км, от Киева до Мюнхена – 1400 км, от Владивостока до Токио – 1200 км. Дальности серийного ДБ-3ф вполне хватало для бомбардировки указанных целей. А вот для удара по Британским островам, действительно, требовался бомбардировщик со значительно большей дальностью (от Минска до Лондона 1900 км, до Манчестера – 2000 км).

Самым фантастическим проектом было “изделие ПБ-4”: дальний, тяжелый, 4-х моторный и при всем при этом – пикирующий (!!!) бомбардировщик. Столь невероятное (никогда и ни кем не реализованное в металле) сочетание параметров обуславливалось задачей: самолет предназначался для борьбы с крупными надводными кораблями, которые он должен был поражать сверхтяжелой бомбой, разогнанной в пикировании до скорости, позволяющей пробить броневую палубу линкора. ПБ-4 разрабатывался в “шарашке” – тюремном КБ НКВД, в который Берия заботливо собрал весь цвет советской инженерной мысли: Бартини, Глушко, Егер, Королев, Мясищев, Петляков, Стечкин, Туполев, Чаромский… По воспоминаниям Егера, при разработке ПБ-4 в качестве типового объекта для бомбометания рассматривался английский линкор “Нельсон” и база Королевского ВМФ в Скапа-Флоу. И хотя создание самолета с такими параметрами превосходило возможности авиационной техники той эпохи, работы по проекту ПБ-4 продолжались до конца 1939 года.

В разговоре о том, как “под руководством Коммунистической партии накануне войны создавалась мощная оборонная промышленность” обязательно вспомнят и назовут танки Т-34 и КВ, реактивные минометы (“катюша”), штурмовик Ил-2. При этом принято забывать о грандиозной программе строительства военно-морского флота. В перечне военной техники, оборудования и вооружений, закупленных в 1939-1940 г.г. в Германии (в обмен на кормовое зерно, жмых и очесы льна), едва ли не половину составляют многочисленные образцы корабельной (включая специальные коррозионно-стойкие орудия для подводных лодок) и береговой артиллерии, минного и торпедного вооружения, гидроакустические приборы, палубные самолеты-разведчики и катапульты для их запуска, гребные и турбинные валы, судовые дизели, корабельная броневая сталь, наконец, новейший крейсер “Лютцов”, достроенный затем в Ленинграде.

Из 25 миллиардов рублей, ассигнованных в 1940 г. по плану заказов вооружения и боевой техники, почти четверть (5,8 млрд.) выделялась наркомату ВМФ.[7] К началу мировой войны на вооружении ВМФ великой морской державыВеликобритании числилось 58 подводных лодок, Германии – 57, Италии – 68, Японии – 63. Огромная континентальная страна СССР имела на вооружении (правда, не к сентябрю 39 г., а к июню 41 г.) 267 подводных лодок. Двести шестьдесят семь. Вопрос – морскую блокаду какой страны должен был осуществлять этот огромный подводный флот?

В “Записке командующего ВВС Черноморского флота по плану операций ВВС ЧФ” (не ранее 27 марта 1940 г.) читаем:

“Вероятный противник: Англия Франция, Румыния, Турция

Задачи ВВС: нанести удары по кораблям в водах Мраморного моря, проливе Босфор, постановка минных заграждений в Босфоре…”[8]

Доклад командующего ВВС ЧФ Главному морскому штабу о плане развития авиации Черноморского флота на 1940-1941 г.г. предполагал следующее развитие событий:

“…Задачи авиации по театрам военных действий:

1. Черное море. Нанесение мощных бомбовых ударов по базам: Констанца, Измаил, Варна…

2. Эгейское море: Салоники, Смирна…

3. Средиземное море: Александрия, Хайфа, Суэцкий канал, о. Мальта, Бриндизи… Систематическими ударами по Суэцкому каналу лишить Англию и Средиземноморские государства возможности нормальнойэксплуатации этой коммуникации…”[9]

В эти же месяцы весны 1940 г. Главное управление ВВС РККА подготовило документ на 19 страницах под названием: “Описание маршрутов по Индии №1 (перевалы Барочиль, Читраль) и №4 (перевалы Киллио, Гильчит, Сринагор)[10]
На 34 страницах был составлен “Перечень военно-промышленных объектов” Турции, Ирана, Афганистана, Ирака, Сирии, Палестины, Египта и Индии.[11] Все перечисленные страны – колонии или союзники Великобритании.

11 мая 1940 г. дивизионный комиссар Шабалин подает докладную записку начальнику Главного ПолитуправленияКрасной Армии Мехлису, в которой с большой тревогой пишет о “необходимости тщательно просмотреть организацию частей и соединений Красной Армии под углом зрения готовности их вести войну на Ближневосточном театре”[12]

Вся эта “маниловщина”, сладкие сны про “перевалы Киллио, Гильчит, Сринагор” на пути к Индийскому океану и освободительный поход на Иерусалим, рассыпалась в пух и прах в мае 1940 г. Франция и ее союзники были разгромлены в течение одного месяца. Английский экспедиционный корпус еле унес ноги, оставив на прибрежном песке Дюнкерка горы тяжелого вооружения. Новорожденный вермахт с головокружительной быстротой превращался в мощнейшую армию мира. Большая часть континентальной Западной Европы оказалась под контролем Гитлера. Эта ошеломляющая реальность заставила Сталина срочно менять стратегический план войны.

Еще совсем недавно (17 апреля 1940 г.), менее, чем за месяц до начала немецкого наступления на Западе, выступая на Совещании высшего комсостава Красной Армии, Сталин выразил свою обеспокоенность пассивностью вяло-дерущихся империалистов: “Воевать-то они там воюют, но война какая-то слабая, то ли воюют, то ли в карты играют. Вдруг они возьмут и помирятся, что не исключено”. Два месяца спустя немецкие войска прошли парадным маршем под Триумфальной аркой Парижа, и перед шибко мудрой обезьяной замаячила перспектива оказаться один на один с разъяренным, попробовавшим вкус крови, тигром. Но пронесло.

Летом 40-го года Гитлер в первый (но еще не в последний) раз помог Сталину выкарабкаться из крайне тяжелой ситуации. Вместо того, чтобы вовремя остановиться и, выражаясь циничным языком биржевых спекулянтов, “зафиксировать прибыль”, Гитлер решил добить непокорную Англию. И вот тут-то коса нашла на камень. 22 июня (да, странные шутки отпускает порой История…) 1940 года советский посол И.Майский докладывал из Лондона в Москву:

“Теперь уже можно с полной определенностью сказать, что решение британского правительства, несмотря на капитуляцию Франции, продолжать войну, находит всеобщую поддержку населения… Большую роль в этом сыграли выступления Черчилля. Паники нет. Наоборот, растет волна упрямого, холодного британского бешенства и решимости сопротивляться до конца…”

В августе 1940 г. началось крупномасштабное воздушное наступление на Британские острова. Однако, несмотря на значительное численное превосходство люфтваффе, блицкриг в небе над Лондоном не состоялся. Не удалось задушить Англию и удавкой морской блокадой, хотя немецкие подводники и добились огромных успехов, отправляя на дно морское ежемесячно по 300 000 тонн тоннажа уничтоженных судов. Война, которая в июне 40-го казалась уже завершенной, разгоралась с новой силой, распространяясь на огромной территории от побережья северной Норвегии до пустынь Северной Африки. Товарищ Сталин смог облегченно вздохнуть и приступить к разработке “плана №2”.

План № 2 – это план войны с Германией. Не вместе с Германией, а против Германии.

В отличие от “плана №1”, о содержании которого можно лишь догадываться по отдельным крохам информации, “план № 2” известен сегодня достаточно подробно. В первой половине 90-х годов были рассекречены и опубликованы в ряде сборников следующие документы:

– Докладная записка наркома обороны СССР и начальника Генштаба Красной Армии в ЦК ВКП(б) И.В.Сталину и В.М.Молотову “Об основах стратегического развертывания Вооруженных Сил СССР на Западе и на Востоке”, б/н, не позднее 16 августа 1940 г.[13]

– Документ с аналогичным названием, но уже с номером ( №103202 ) и точной датой подписания ( 18 сентября 1940 г.)[14]

– Докладная записка наркома обороны СССР и начальника Генштаба Красной Армии в ЦК ВКП(б) И.В.Сталину и В.М.Молотову№ 103313 ( документ начинается словами “Докладываю на Ваше утверждение основные выводы из Ваших указаний, данных 5 октября 1940 г. при рассмотрении планов стратегического развертывания Вооруженных Сил СССР на 1941 год”, в связи с чем его обычно именуют “уточненный октябрьский план стратегического развертывания”)[15]

-Докладная записка начальника штаба Киевского ОВО по решению Военного Совета Юго-Западного фронта по плану развертывания на 1940 г, б/н, не позднее декабря 1940 г.[16]
-Выдержки из доклада Генштаба Красной Армии “О стратегическом развертывании Вооруженных Сил СССР на Западе и на Востоке”, б/н, от 11 марта 1940 г.[17]

-Директива наркома обороны СССР и начальника Генштаба Красной Армии командующему войсками Западного ОВО на разработку плана оперативного развертывания войск округа, б/н, апрель 1941 г.[18]

-Соображения по плану стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками, б/н, не ранее 15 мая 1941 г.[19]

К документам, описывающим оперативные планы советского командования следует отнести и материалы январских (1941 г.) оперативно-стратегических игр, проведенных высшим командным составом РККА. К такому выводу нас подводит не только простая житейская логика, но и опубликованная лишь в 1992 г. статья маршала А.М.Василевского (в качестве заместителя начальника Оперативного управления Генштаба он участвовал в разработке всех вышеуказанных оперативных планов), который прямо указывает на то, что “в январе 1941 г., когда близость войны уже чувствовалась вполне отчетливо, основные моменты оперативного плана были проверены на стратегической военной игре с участием высшего командного состава вооруженных сил”.[20]

Строго говоря, информации для размышление предостаточно. В распоряжении историков имеется пять вариантов общего плана стратегического развертывания Красной Армии и материалы по оперативным планам двух важнейших фронтов: Юго-Западного и Западного. В рамках данной статьи следует отметить лишь несколько ключевых моментов.

Во-первых, оперативный план Большой Войны существовал (“Оперативный план войны против Германии существовал, и он был отработан не только в Генеральном штабе, но и детализирован командующими войсками и штабами западных приграничных военных округов Советского Союза” – А.М. Василевский). Странно, что это надо особо подчеркивать, но иные пропагандисты в своем “усердии не по разуму” доходили и до утверждения о том, что “наивный и доверчивый” Сталин заменил разработку военно-оперативных планов любовным разглядыванием подписи Риббентропа на пресловутом “Пакте о ненападении”.

Разумеется, план войны с Германией существовал, и многомесячная работа над ним шла безо всяких оглядок на Пакт. В упомянутых выше планах стратегического развертывания Вооруженных Сил СССР (т.е. начиная с августа 1940 г.) Англия в качестве возможного противника СССР уже не упоминается (!!!); главным противником неизменно считается Германия, которую предположительно могли поддержать Италия, Венгрия, Румыния и Финляндия.

Внимательное сопоставление документов позволяет высказать предположение о преднамеренной (с целью скрыть истинные планы высшего военно-политического руководства страны) дезинформация собственных войск, которая поднималась вплоть до уровня командующих военными округами. Документы, адресованные командованию округов (или составленные в округах в соответствии с директивными указаниями Генштаба) и содержательно и текстуально совпадают с общим планом стратегического развертывания Красной Армии и общим планом первых наступательных операций. Но есть одно важное отличие.

В первых строках “окружных документов” (записка начальника штаба Киевского ОВО декабря 1940 г. и Директива на разработку плана оперативного развертывания Западного ОВО апреля 1941 г.) содержится такая фраза: “Пакты о ненападении между СССР и Германией, между СССР и Италией в настоящее время, можно полагать, обеспечивают мирное положение на наших западных границах”. В документах же высшего руководства (докладных записках наркома обороны на имя Сталина и Молотова) пресловутый “Пакт” не упоминается ни разу! Далее, в апреле 1941 г. Директива наркома обороны СССР так ориентирует командующего войсками Западного особого военного округа:

“СССР не думает нападать на Германию и Италию. Эти государства, видимо, тоже не думают напасть на СССР в ближайшее время. Однако, учитывая ( далее идет перечень различных внешнеполитических событий – М.С.), необходимо при выработке плана обороны СССР иметь в виду не только таких противников, как Финляндия, Румыния, Англия, но и таких возможных противников, как Германия, Италия и Япония”.

И это при том, что в “кремлевских документах” главным противником однозначно называется именно и только Германия, а про возможную войну с Англией нет ни слова!

Во-вторых, все опубликованные на сей момент планы стратегического развертывания представляют собой фактически один и тот же документ, лишь незначительно изменяющийся от одного варианта к другому. Имеет место не только смысловое, но и явное текстуальное сходство всех планов. Все без исключения планы представляют собой план наступательной операции, проводимой за пределами государственных границ СССР. Стратегическая оборонительная операция на собственной территории не рассматривалась даже как один из возможных вариантов развития событий будущей войны! Вся топонимика театра предполагаемых военных действий представляет собой наименования польских и прусских городов и рек. Глубина наступления в рамках решения “первой стратегической задачи” составляет 250-300 км, продолжительной операции – 20-30 дней.

В-третьих, только августовский (1940 г.) вариант плана ставит выбор направления развертывания главных сил Красной Армии в зависимость от вероятных планов противника (“считая, что основной удар немцев будет направлен к северу от устья р. Сан, необходимо и главные силы Красной Армии иметь развернутыми к северу от Полесья”). С большой натяжкой эту логику еще можно назвать “планированием ответного контрудара”. Все же последующие варианты устанавливают направление главного удара исключительно из соображений военно-оперативных и политических “удобств” для наступающей Красной Армии. Оценка вероятных планов германского командования (нанесение немцами главного удара к северу или к югу от болот Полесья) несколько раз меняется, но это уже никак не влияет на выбор направления главного удара Красной Армии.

Конкретнее: начиная с сентября 1940 г. все варианты оперативного плана предусматривают развертывание главных сил Красной Армии в районе так называемого “Львовского выступа” для нанесение удара в общем направлении на Краков-Катовице. Выбор именно такой схемы развертывания составители документов обосновывают сугубо наступательными соображениями: отсутствием у противника на данном направлении долговременных оборонительных укреплений; характером местности, позволяющей в большей степени реализовать ударную мощь танковых соединений; возможностью уже на первом этапе войны отрезать Германию от сырьевых (нефть) и продовольственных ресурсов юго-восточной Европы.

Если сам замысел операции понятен, и дискуссия возможна лишь в плане уточнения отдельных деталей, то даже ориентировочную дату начала “освободительного похода” установить на основании рассекреченных документов невозможно.

Высказанная В.Суворовым и И.Буничем гипотеза о том, что вторжение в Европу Сталин намеревался начать в тот момент, когда немецкие войска высадятся на Британских островах, не находит подтверждения в известных документах. Нет слов, гипотеза красивая и логичная, но для историка одной только “красоты замысла” мало. Не может считаться подтверждением этой гипотезы и имеющаяся в Докладной записке начальника штаба Киевского ОВО (декабрь 1940 г.) фраза: “вооруженное нападение Германии на СССР наиболее вероятно при ситуации, когда Германия в борьбе с Англией будет победительницей и сохранит свое экономическое и военное господствующее влияние на Балканах”. Ни в Москве, ни в Киеве пассивно ждать “вооруженного нападения Германии на СССР” не собирались; план наступления должен был быть реализован еще до того, как “Германия в борьбе с Англией будет победительницей”, но когда именно – об этом в Докладной записке нет ни слова.

Большие вопросы вызывает Доклад Генштаба Красной Армии от 11 марта 1941 г., который – вопреки всем писаным и неписаным правилам научной публикации исторических документов – был опубликован в крайне усеченном виде. Фактически, рассекречен лишь подробный обзор предполагаемых планов и группировки противника. Собственные планы советского командования преднамеренно оставлены “за кадром”.

Интерес к этому документу подогрел никто иной, как сам М.А. Гареев, имевший неосторожность заявить, что в Докладе от 11 марта 1941 г. (в той его части, которая не была опубликована) рукой Ватутина была вписана фраза: “Наступление начать 12.6”.[21] На Интернет-форуме сайта “Военная литература” некий товарищ утверждал, что держал этот документ в руках, что в архивном формуляре уже имеется 12 фамилий людей, работавших с документом, и что указанная рукописная надпись на обороте одного из листов, действительно, имеется. Однако никто из этих загадочных “двенадцати посвященных” полный текст Доклада от 11 марта 1941 г. так и не опубликовал.

Разумеется, ничего, кроме горького смеха сквозь слезы, такая “историографическая ситуация” вызвать не может. Государство российское продолжает успешно играть с независимыми историками в прятки. Помнится, в годы моего детства была такая радиопередача: “Угадайка, угадайка – интересная игра…”

Вернемся, однако, к опубликованным документам. Они дают некоторое основание предположить, что загадочная надпись “наступление начать 12 июня” (если только она существует в действительности! ) никак не могла быть связана с 12 июня 1941 года. Скорее всего, речь шла о лете 1942 года. И вот почему. Апрель 41-го наступил после 11 марта 1941 г. Соответственно, апрельская (1941 г.) Директива наркома обороны на разработку плана оперативного развертывания войск Западного ОВО должна была учитывать решения, принятые Сталиным по Докладу военного руководства от 11 марта. В соответствии с этой Директивой войска Западного ОВО должны были нанести сокрушительные удары “в общем направлении на Седлец, Радом с целью полного окружения, во взаимодействии с Юго-Западным фронтом, Люблинской группировки противника… Овладеть на третий день операции Седлец и на 5 день – переправами на р. Висла”.

Главной ударной силой округа (фронта) должны были стать пять мехкорпусов: 6 МК, 11 МК, 13 МК, 14 МК и 17 МК. Из них к июню 1941 г. почти полностью укомплектован боевой техникой и автотранспортом был один только 6 МК; два других мехкорпуса (11-й и 14-й) по планам Генерального штаба заканчивали формирование лишь в начале 1942 года. Что же касается 13 МК и 17 МК, то они находились на ранней стадии формирования и даже к концу 1941 г. их плановая укомплектованность танками не превышала 25-30%. Начать намеченное Директивой наступление 12 июня 1941 г. такая танковая группировка никак не могла.

В целом, вся развернутая в феврале 1941 г. программа формирования гигантских бронетанковых сил в составе тридцати мехкорпусов по тысяче танков в каждом, перевооружение этой чудовищной бронированной орды на “танки новых типов”, т.е. КВ и Т-34, не могла быть завершена до конца 1942 года (если не позже). Ни один разумный человек – а Сталин, без сомнения, был человеком трезвомыслящим и чрезвычайно осторожным – не стал бы затевать такой грандиозный “капитальный ремонт” за несколько месяцев до Большой Войны. Очень может быть, что в бесконечных заклинаниях советской исторической пропаганды (“Сталин надеялся оттянуть нападение Германии до лета 1942 года”), есть изрядная доля истины. Правда, истины причудливо искаженной. Сталин не для того создавал крупнейшую армию мира, чтобы с замиранием сердца гадать: “нападет – не нападет…” Сталин вел свою собственную, активную и наступательную политику; он вовсе не ждал нападения Гитлера, а выбирал оптимальный момент для нанесения сокрушительного первого удара. В марте 1941 г. этот момент, скорее всего, был отнесен не к лету 41-го, а к началу лета (“12 июня”) 1942 или даже 1943 года.

“В поле две воли” – говорит старинная русская поговорка. Драматичное развитие событий мировой войны не позволило Сталину подготовиться к вторжению в Европу основательно, “с чувством, с толком, с расстановкой”. В какой-то момент весны 1941 г. Сталин понял, что “оттянуть” до лета следующего года не удастся, и нанести удар первым возможно лишь в том случае, если Красная Армия начнет наступление не позднее сентября 1941 года. Так умер, не успев реализоваться, “план № 2”, и высшему военно-политическому руководству Советского Союза пришлось разрабатывать “план № 3”.

Когда произошел этот резкий поворот в планах Сталина? Как ни странно, но мы можем определить этот момент времени с точностью до одного-двух месяцев (что в отсутствии прямых документальных свидетельств может считаться высокой точностью). Не раньше 6 апреля – и не позже 24 мая 1941 г.

6 апреля 1941 г. – один из наиболее загадочных дней в истории Второй Мировой войны. Напомним основную канву событий. В ночь с 26 на 27 марта в Белграде произошел военный переворот, инспирированный то ли английской, то ли советской спецслужбами. Новое правительство генерала Симовича заявило о своем намерении дать твердый отпор германский притязаниям и обратилось с просьбой о помощи к Советскому Союзу.

3 апреля (т.е. всего лишь через неделю после переворота) югославская делегация уже вела в Москве переговоры о заключении договора о дружбе и сотрудничестве с самим Сталиным. Несмотря на то, что Германия через посла Шуленбурга довела до сведения Молотова свое мнение о том, что “момент для заключения договора с Югославией выбран неудачно и вызывает нежелательное впечатление”, в 2-30 ночи 6 апреля 1941 г. советско-югославский договор был подписан.

Через несколько часов после его подписания самолеты люфтваффе подвергли ожесточенной бомбардировке Белград, и немецкие войска вторглись на территорию Югославии. Советский Союз никак и ничем не помог своему новому другу. 6 апреля, примерно в 16 часов по московскому времени Молотов принял Шуленбурга и, выслушав официальное сообщение о вторжении вермахта в Югославию, ограничился лишь меланхолическим замечанием: “Крайнепечально, что, несмотря на все усилия, расширение войны, таким образом, оказалось неизбежным…”[22]

Что это было? Для какой надобности Сталин демонстративно “дразнил” Гитлера, не имея желания (да и практической возможности) оказать Югославии действенную военную помощь? Доподлинно известно, что в Берлине этот странный дипломатический демарш восприняли с крайним раздражением. Позднее (22 июня 1941 г.) именно события 5-6 апреля были использованы в германском меморандуме об объявлении войны Советскому Союзу как главное свидетельство враждебной политики, которую Советский Союз проводил в отношении Германии (“С заключением советско-югославского договора о дружбе, укрепившем тыл белградских заговорщиков, СССР присоединился к общему англо-югославо-греческому фронту, направленному против Германии”).

6 апреля – это последний день, про который можно с уверенностью сказать, что в этотдень советско-германские отношения были весьма напряженными и недружественными. Далее внешняя (подчеркнем и это слово тремя жирными чертами) канва событий резко меняется. Причем меняется в сугубо одностороннем порядке – Москва начинает демонстративно и навязчиво дружить с Берлином.

13 апреля 1941 г. произошло крупное событие мирового значения: в Москве был подписан Пакт о нейтралитете между СССР и Японией – соглашение, которое развязывало Сталину руки для действий на Западе. В этот же день случился и небольшой эпизод на московском вокзале, привлекший, однако, к себе пристальное внимание политиков и дипломатов всего мира. В отчете, который посол Германии в тот же день с пометкой “Срочно! Секретно!” отправил в Берлин, этот странный эпизод был описан так:

“…Явно неожиданно как для японцев, так и для русских вдруг появились Сталин и Молотов и в подчеркнуто дружеской манере приветствовали Мацуоку и японцев, которые там присутствовали, и пожелали им приятного путешествия. Затем Сталин громко спросил обо мне и, найдя меня, подошел, обнял меня за плечи и сказал: “Мы должны остаться друзьями, и Вы должны теперь всё для этого сделать!”.

Затем Сталин повернулся к исполняющему обязанности немецкого военного атташе полковнику Кребсу и, предварительно убедившись, что он немец, сказал ему: “Мы останемся друзьями с Вами в любом случае”. Сталин, несомненно, приветствовал полковника Кребса и меня таким образом намеренно и тем самым сознательно привлек всеобщее внимание многочисленной публики, присутствовавшей там”.

Жаркие объятия у дверей вагона были вскоре дополнены и другими, столь же демонстративными действиями. В Москве были закрыты посольства и дипломатические представительства стран, разгромленных и оккупированных вермахтом. Не стало исключением и посольство той самой Югославии, на договоре о дружбе с которой, как говорится, “еще не просохли чернила”. С другой стороны, взаимоотношения с Великобританией дошли до такой точки замерзания, что английский посол С.Криппс 6 июня 1941 г. был отозван из Москвы в Лондон “для консультаций”.

В мае 1941 г. Советский Союз с молниеносной готовностью признал прогерманское правительство Ирака, пришедшее к власти путем военного переворота. В самом благожелательном по отношению к Германии духе решались все вопросы экономического сотрудничества. В меморандуме МИД Германии от 15 мая 1941 г. отмечалось:

“Переговоры с первым заместителем Народного комиссара внешней торговли СССР были проведены в весьма конструктивном духе… У меня создается впечатление, что мы могли бы предъявить Москве экономические требования, даже выходящие за рамки договора от 10 января 1941 года… В данное время объем сырья, обусловленный договором, доставляется русскими пунктуально, несмотря на то, что это стоит им больших усилий; договоры, особенно в отношении зерна, выполняются замечательно…”[23]

Престарелый граф Шуленбург был совершенно очарован объятиями гостеприимных московских хозяев (к слову говоря, в 1944 г. бывший посол Германии в СССР был казнен за участие в заговоре против Гитлера, так что его “наивная доверчивость” могла быть и не столь наивной, как кажется). 24 мая 1941 г. в очередном донесении в Берлин он пишет:

“… То, что эта внешняя политика, прежде всего, направлена на предотвращение столкновения с Германией, доказывается позицией, занятой советским правительством в последние недели (подчеркнуто мной – М.С.), тоном советской прессы, которая рассматривает все события, касающиеся Германии, в не вызывающей возражений форме, и соблюдением экономических соглашений…” [24]

5 мая 1941 г. Сталин назначил себя Председателем СНК, т.е. главой правительства СССР. Это событие удивило тогда всех – кроме, разумеется, граждан Страны Советов, которые горячо и единодушно одобрили очередное мудрое решение. Все остальные терялись в догадках. Позднее, осенью 1941 г. С.Криппс писал в своем докладе на имя министра иностранных дел Э.Идена:

“… в СССР начали происходить вещи, имевшие очевидно, некоторые специальные цели. Вскоре после первомайского парада был опубликован Указ о назначении Сталина на пост премьер-министра, что, несомненно, было актом громадного политического значения. Все утверждали, что за этим его шагом скрывается какая-то важная цель, но никто с уверенностью не знал, что это значило…”[25]

Тайна сия велика есть. Вряд ли надо объяснять, что и до 5 мая 1941 г. товарищ Сталин, будучи всего лишь одним из многих депутатов Верховного Совета СССР, обладал абсолютной полнотой власти. И до 5 мая 1941 г. товарищ Молотов, являясь номинальным Председателем СНК, согласовывал любой свой шаг, любое решение правительства с волей Сталина. Долгие годы Сталин управлял страной, не испытывая нужды в формальном оформлении своего фактического статуса единоличного диктатора. Что же изменилось в начале мая 41-го года?

10 мая 1941 г. в Комитете Обороны при СНК СССР был утвержден “Перечень вопросов, подлежащих рассмотрению на совещании” (кого с кем – не указано). Пункт 14 повестки дня звучит так: “О дополнительных сметах расходов на период мобилизации и первый месяц войны”.[26] 12 мая 1941 г. подготовлен “Перечень вопросов в ЦК ВКП(б)”. Пункт 7: “О работе ГВФ (Гражданский Воздушный флот) в военное время”.[27]

Особого внимания заслуживает следующий документ. 4 июня 1941 г. нарком ВМФН.Кузнецов направляет заместителю Председателя СНК (т.е. заместителю Сталина) Н. Вознесенскому докладную записку № 1146. Гриф секретности документа: “совершенно секретно, особой важности”. И это действительно документ особой важности для историка – в нем впервые рядом со словосочетанием “военное время” появляются абсолютно конкретные даты: “Представляю при этом ведомость потребности наркомата ВМФ по минно-торпедному вооружению на военное время с 1.07.41 по 1.01.43. Прошу Ваших указаний об увеличении выделенных количеств минно-торпедного вооружения, учитывая, что потребность в них на 2-е полугодие 1941 в/г составляет 50% от общей потребности на период до 1.01.43 г.” [28]

Как видим, нарком ВМФ планирует воевать уже в следующем месяце. Оперативный план этой большой морской войны уже составлен – в противном случае Н.Г. Кузнецов не мог бы прогнозировать конкретное распределение расхода минно-торпедного вооружения по каждому полугодию.

В мае (не ранее 15 мая, точная дата не известна) был составлен очередной вариант “Соображений по плану стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза”. Майские “Соображения” – полностью повторяющие все предыдущие варианты по целям, задачам, направлениям главных ударов, срокам и рубежам – содержат некоторый новый момент. А именно: “Германия имеет возможность предупредить нас в развертывании и нанести внезапный удар”. Во всех других известных вариантах плана стратегического развертывания подобной по содержанию фразы нет. Далее разработчики плана настойчиво предлагают “ни в коем случае не давать инициативы действий Германскому Командованию, упредить противника и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет еще организовать фронт и взаимодействие родов войск”.

Исключительно важно подчеркнуть, что речь идет вовсе не о “большей агрессивности” майских “Соображений” – все предыдущие варианты также не предлагали ничего иного, кроме проведения крупномасштабной наступательной операции за пределами государственных границ СССР. Что же до намерения опередить противника и “ни в коем случае не давать ему инициативы действий”, то оно является всего лишь элементарным требованием здравого смысла. Существенная новизна заключается в том, что в мае 41-го советское командование уже не столь уверено в том, что ему удастся это сделать, и поэтому просит Сталина незамедлительно провести все необходимые мероприятия, “без которых невозможно нанесение внезапного удара по противнику как с воздуха, так и на земле”.

24 мая 1941 г. в кабинете Сталина состоялось многочасовое совещание, участниками которого, кроме самого Сталина, были:

– заместитель главы правительства и нарком иностранных дел Молотов

– нарком обороны Тимошенко

– начальник Генерального штаба Жуков

– начальник Оперативного управления Генштаба Ватутин

– начальник Главного управления ВВС Красной Армии Жигарев

– командующие войсками пяти западных приграничных округов, члены Военных советов и  командующие ВВС этих округов.

Других столь же представительных совещаний высшего военно-политического руководства СССР не было ни за несколько месяцев до 24 мая, ни после этой даты вплоть до начала войны.

Не менее примечательным является и перечень тех лиц, которых на Совещании 24 мая 1941 г. не было. Не были приглашены:

– председатель Комитета Обороны при СНК СССР маршал Ворошилов

– заместители наркома обороны: маршалы Буденный, Кулик, Шапошников, генерал армии Мерецков

– начальник Главного управления политической пропаганды РККА Запорожец

– нарком ВМФ Н.Кузнецов

– нарком внутренних дел Л.Берия

– секретари ЦК ВКП(б) Жданов и Маленков, курировавшие по партийной линии военные  вопросы и входившие в состав Главного Военного Совета

Вот, собственно, и весь “массив информации”. Ничего большего не известно и по сей день. Ни советская, ни российская официальная историография не проронила ни слова о предмете обсуждения и принятых 24 мая решениях. Ничего не сообщили в своих мемуарах и немногие дожившие до смерти Сталина участники Совещания. Рассекреченные уже в начале 21-го века Особые Папки протоколов заседаний Политбюро ЦК ВКП(б) за май 1941 г. (РГАСПИ, ф.17, оп. 162, д.34-35) также не содержат даже малейших упоминаний об этом Совещания. И лишь маршал Василевский в своей статье, пролежавшей в архивной тиши без малого 27 лет, вспоминает: “За несколько недель до нападения на нас фашистской Германии, точной даты, к сожалению, назвать не могу, вся документация по окружным оперативным планам была передана Генштабом командованию и штабам соответствующих военных округов”.

Какие выводы можем мы сделать на основании имеющихся обрывков информации? 24 мая 1941 г. состоялось Совещание высшего военно-политического руководства страны. Состав участников Совещания достаточно странный: отсутствуют маршалы, занимающие высокие и громкие по названию должности, зато присутствуют генерал-лейтенанты из округов. Если бы в кабинете у Сталина происходило обычное “дежурное мероприятие”, что-нибудь вроде обсуждения итогов боевой подготовки войск и планов учений на летний период, то состав участников, скорее всего, был бы иным. Остается предположить, что память не подвела Василевского, и именно в ходе Совещания 24 мая 1941 г. содержание сверхсекретных оперативных планов было доведено до сведения исполнителей, т.е. командования приграничных военных округов (будущих фронтов).

Если это так, то тогда становится совершенно понятным и подбор участников Совещания (только те, кто разрабатывал последний вариант оперативного плана войны, и кому этот план предстояло выполнять) и строжайшая, непроницаемая завеса секретности, которая окружала (и окружает по сей день) все, что связано с тайной Совещания 24 мая. Если наше предположение верно, и на Совещании 24 мая 1941 г. утвержденный Сталиным план войны против Германии был доведен до сведения будущих командующих фронтов, то “диапазон возможных дат” начала операции сужается практически до двух месяцев: от середины июля до конца августа 1941 г.

Кратко поясним этот, достаточно очевидный, вывод. Если бы в мае 41-го вторжение в Европу планировали начать в 1942 (и уж тем более – в 1943) году, то 24 мая 1941 г.сверхсекретные оперативные планы не стали бы передавать командованию военных округов. Слишком рано. Опасно – резко увеличивается возможность утечки информации. Да и бессмысленно – до лета 1942 г. военно-политическая ситуация могла многократно измениться. И сам факт проведения Совещания 24 мая, и явно обозначившаяся с середины апреля политика показного “миролюбия” в отношениях с Германией, и официальное принятие Сталиным должности главы правительства СССР, и – самое главное – начавшаяся с конца мая скрытая мобилизация и крупномасштабная передислокация войск, позволяют предположить, что план Сталина № 3 предполагал начать вторжение в Европу уже летом 1941 года.

Указать точную конкретную дату начала стратегического сосредоточения войск Красной Армии не представляется возможным. Красивая метафора, предложенная В.Суворовым (“лев в саванне сначала долго и бесшумно подползает к своей жертве и только в последний момент, с оглушительным рычанием, бросается на нее в открытом прыжке”) как нельзя лучше описывает ситуацию мая-июня 1941 г. Стратегическое развертывание Красной Армии происходило в обстановке небывалой секретности, с нарушением многих “общепринятых” правил. “Общий объем перевозок войсковых соединений составлял 939 железнодорожных эшелонов. Растянутость выдвижения войск и поздние сроки сосредоточения определялись мерами маскировки и сохранением режима работы железных дорог по мирному времени” – пишут авторы коллективного труда “1941 год – уроки и выводы” (составлен большой группой военных историков СССР в 1992 г.)

Фраза о “растянутости выдвижения войск”, да еще и с “сохранением режима работы железных дорог по мирному времени” заслуживает особого внимания. Для многомиллионных армий первой половины 20-го века железные дороги, поезда и паровозы стали важнейшим “родом войск”, во многом предопределявшим исход главных сражений двух мировых войн. Соответственно, все страны имели разработанные еще в мирное время планы перевода железнодорожного движения на режим “максимальных военных перевозок”. Так, на этапе стратегического развертывания вермахта для вторжения в СССР железные дороги перешли на график максимальных военных перевозок с 23 мая. Режим военных перевозок в европейской части СССР вводился (12 сентября 1939 г.) даже на этапе стратегического развертывания Красной Армии перед войной с полуразрушенной вторжением вермахта Польшей.[29] Однако в июне 1941-го года ничего подобного сделано не было!

По расчетам, содержавшимся в предвоенных планах советского командования, для осуществления перевозок по планам стратегического развертывания войск Красной Армии требовалось от 8 дней (для Северного фронта, т.е. Ленинградского ВО) до 30 дней (для Юго-Западного фронта, т.е. Киевского ОВО). Фактически же, в условиях сохранения режима работы железных дорог мирного времени, перегруппировка войск не форсировалась, а фактически затягивалось. Затягивалось со вполне понятной, откровенно названной в 1992 г. группой советских историков целью – обеспечить максимально возможные “меры маскировки”. Говоря еще проще – не вспугнуть “дичь” раньше времени.

Первыми начали выдвижения находящиеся в Забайкалье и в Монголии соединения 16-й Армии и 5-го мехкорпуса. 22 мая 1941 г. началась погрузка первых частей в эшелоны, которые с учетом огромного расстояния и сохраняющегося графика работы железных дорог мирного времени должны были прибыть на Украину, в район Бердичев – Проскуров – Шепетовка в период с 17 июня по 10 июля. С 13 по 22 мая поступили распоряжения Генштаба о начале выдвижения к западной границе еще двух армий резерва Главного командования. 22-я армия выдвигалась в район Великие Луки – Витебск со сроком окончания сосредоточения 1- 3 июля, 21-я армия сосредоточивалась в район Чернигов – Гомель – Конотоп ко 2 июля.29 мая принято решение о формировании 19-й Армии и развертывании ее в районе Черкассы – Белая Церковь к 7 июля. Не ранее 13 июня принято решение о формировании на базе соединений Орловского и Московского ВО еще одной, 20-й Армия, которая должна была сосредоточиться у Смоленска к 3-5 июля

“Переброска войск была спланирована с расчетом завершения сосредоточения в районах, намечаемых оперативными планами, с 1 июня по 10 июля 1941 г.”.Уже за одну эту фразу авторов коллективной монографии “1941 год – уроки и выводы” следовало бы наградить медалью “За отвагу”. Фактически, эта фраза означает, что при разработке”оперативных планов”, в частности – при составлении графика развертывания, немецкое вторжение не предполагалось. Хронология тут очень простая. Войска, завершившие сосредоточение к 10 июЛя, закончат оперативное развертывание и изготовятся к бою не раньше 15-20 июля. В целях проведения стратегической ОБОРОНИТЕЛЬНОЙ операции это уже безнадежно поздно (что и было беспощадно подтверждено на полях сражений лета 1941 г.).

Наивно было бы ожидать, что Гитлер – если он решиться напасть на СССР в 1941 году – станет тянуть с началом вторжение до второй половины июЛя. Как известно ныне, по первоначальному плану германского командования вторжение должно было начаться 15 мая, после окончательного просыхания грунтовых дорог европейской части СССР от весенней распутицы. Балканская кампания “смешала карты” Гитлера и привела к отсрочке нападения на СССР на целых пять недель (не секрет, что по мнению многих военных специалистов – и не только из числа “битых гитлеровских генералов” – эта задержка фатальным образом отразилась на итогах кампании). Начать же наступление во второй половине июля было бы полным безумием – даже при отсутствии всякого сопротивления со стороны Красной Армии немецкой пехоте (а это четыре пятых армии вторжения) предстояло брести к установленной в “плане Барбаросса” линии Архангельск-Астрахань по пояс в снегу…

“Завершение сосредоточения в районах, намечаемых оперативными планами” в первой декаде июля означает готовность к началу стратегической НАСТУПАТЕЛЬНОЙ операции с 15-20 июля. Это “нижняя граница” даты начала вторжения в Европу по сталинскому “плану № 3”. Верхнюю границу также не сложно определить, исходя их оценки природно-климатических условий восточно-европейского ТВД.

Главный удар, как было уже отмечено выше, предстояло нанести в направлении Львов – Краков, с дальнейшим развитием наступления на Катовице. Плановая продолжительность решения “первой стратегической задачи” составляла 25-30 дней. Но не все на войне идет по плану, к тому же за успешным решением “первой задачи” должна была последовать следующая. С другой стороны, в южной Польше, в Румынии, Словакии и Венгрии тоже бывает осень и даже зима – сырая, слякотная, с дождями, туманами и мокрым снегом. Для действий авиации и моторизованных войск это значительно хуже “нормальной” русской зимы с крепкими морозами, которые превращают все дорожные направления в “дорогу с твердым покрытием” и сковывают озера и реки ледяным “мостом”. Таким образом, конец августа – начало сентября может считаться предельным сроком, после которого начинать крупномасштабное наступление в южной Польше и на Балканах было бы слишком рискованно.

Стоит сравнить хронологию стратегического развертывания Красной Армии с тем, как шла подготовка к вторжению по другую сторону будущего фронта. В декабре 1940г.Гитлер сообщил своим генералам: “Приказ о стратегическом развертывании вооруженных сил против Советского Союза я отдам в случае необходимости за восемь недель до намеченного срока начала операции”. Это обещание (“восемь недель”) Гитлер выполнил – день начала операции (22 июня 1941 г.) был окончательно установлен и доведен до сведения верховного командования вермахта 30 апреля, т.е. за 52 дня до начала операции. Отсчитав те же восемь недель от даты Совещания 24 мая мы попадаем в 19 июля – вполне реалистичный срок завершения всех мероприятий по стратегическомуразвертыванию Красной Армии.

В качестве предполагаемого срока начала войны называли июль-август 1941 г. и многие из захваченных в плен командиров Красной Армии. Разумеется, круг лиц, допущенных к военной тайне такой важности, как точная дата внезапного нападения, был крайне ограничен, поэтому приведенные ниже показания могут служить лишь отражением общих настроений, “общего духа”, который витал в Красной Армии летом 41-го года.

Так, военврач Котляревский, призванный 30 мая 1941 г. на 45-дневные “учебные сборы” в медсанбат 147-й стрелковой дивизии, сообщил, что “7 июня медицинскому персоналу доверительно сообщили, что по истечении 45 дней увольнения не последует, так как в ближайшее время будет война с Германией”.

Капитан Краско, адъютант командира 661-го полка 200-й стрелковой дивизии показал: “Еще в мае 1941 г. среди офицеров высказывалось мнение о том, что война начнется после 1 июля”.

По словам майора Коскова, командира 25-го полка 44-й стрелковой дивизии, “судя по масштабу и интенсивности подготовки к войне, русские напали бы на Германию максимум через 2-3 недели” (после 22 июня – М.С.).

Полковник Гаевский, командир полка 29-й танковой дивизии (в документах 29 тд нет упоминаний о полковнике с такой фамилией – М.С.) показал: “Среди командиров много говорили о войне между Германией и Россией. Существовало мнение, что война начнется примерно 15 июля”.

Майор Соловьев, начштаба 445-го полка 140 стрелковой дивизии: “В принципе конфликта с Германией ожидали после уборки урожая, примерно в конце августа – начале сентября. Поспешную передислокацию войск к западной границе можно объяснить тем, что срок нападения перенесли назад”.

Подполковник Ляпин, начальник оперативного отделения штаба 1-й мотострелковой дивизии, показал, что “советское нападение ожидалось осенью 1941 г.”.

Генерал-майор Малышкин (перед войной – старший преподаватель, затем начальник курса в Академии Генерального штаба; начальник штаба 19-й Армии Западного фронта, пленен 11 октября в Вяземском “котле”; один из главных сподвижников Власова, повешен 1 августа 1946 г.) заявил, что “Россия напала бы в середине августа, используя около 350-360 дивизий”.[30]

Показания, данные во вражеском плену, да еще и лицами, активно сотрудничавшими с оккупантами, вызывают понятные сомнения. Однако, злополучный месяц август, как вероятный срок начала войны, всплывает в самых неожиданных документах.

В январе 1941 г. Генеральный штаб провел с высшим командным составом Красной Армии две стратегические военные игры. Руководил подготовкой и проведением игр лично нарком обороны маршал Тимошенко, об их результатах было доложено Сталину. Странно, но ход игр был привязан не к абстрактным числам (“первый день операции”, “пятый день операции”…), а к неким августовским (!!!) датам.

В начале июня 1941 г. советскую военную базу на “арендованном” финляндском полуострове Ханко посетил с инспекцией командующий Ленинградского ВО генерал-лейтенант М.М. Попов. 15 июня М.М. Попов подписал доклад, направленный в наркомат обороны СССР, в котором выразил обеспокоенность недостаточной, по его мнению, обороноспособностью базы в Ханко и высказал целый ряд конкретных предложений по ее укреплению. Заканчивался же доклад следующей фразой: “Все эти мероприятия необходимо провести не позднее 1 августа 1941 г. ( подчеркнуто мной – М.С. )” [31]

17 июня 1941 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение “призвать в армию 3700 политработников запаса для укомплектования среднего политсостава. Призыв произвести с 1 июля по 1 августа 1941 г.”[32]

18 июня 1941 г. Политбюро ЦК ВКП(б) принимает следующее решение: “выдать наркомату обороны в июне из госрезервов 750 тыс. штук автомобильных шин с возвратом в УГМР [Управление государственных мобилизационных резервов] в сентябре. Разрешить Наркомрезинпрому прекратить с 18 июня отгрузку а/м шин всем потребителям, за исключением наркоматов и ведомств, указанных в Приложении 1, с переносом недогрузов на 4-й квартал”.[33]

В этом документе нет слова “август” – но есть четкое понимание того, что в июне-июле у наркомата обороны возникнет экстренная, “пиковая” потребность в авторезине. Эту потребность решено покрыть с использование чрезвычайных мер, а образовавшуюся в запасах и снабжении гражданских ведомств “брешь” постепенно восполнить, начиная с сентября-октября. Можно с большой долей уверенности предположить, что экстренная потребность в авторезине была связана с запланированной на июль-август открытой мобилизацией, в рамках которой из народного хозяйства в Красную Армию предстояло передать порядка 240 тыс. автомобилей.

В архиве Коминтерна хранится интереснейшая коллекция документов – отчеты о проделанной работе (в большинстве случаев – подрывной) финских коммунистов, перешедших в сентябре 1941 г. линию фронта. Среди прочих лежит и доклад товарища Рейно В. Косунена “О работе парторганизаций в Хельсинки и Куопио”. Заканчиваетсяотчет следующим самокритичным замечанием:

“Мы, члены партии, не были на уровне международных событий в то время, когда началась новая война. За две недели до начала войны между Германией – Советским Союзом и Финляндией (так в тексте – М.С.) я получил от руководства партии доклад об оценке положения, т.к. я должен был выехать в партийную командировку в Коркила.

Доклад содержал следующее:

1. Война продолжается и распространяется. Это не молниеносная война.

2. В положении Финляндии не ожидается изменений до осени (подчеркнуто мной – М.С.), таким образом война пока не ожидается.

Мы, значит, не готовились к войне раньше, чем осенью”.[34]

Способность к самокритике украшает человека – но в данном случае товарищ Косунен несправедлив к себе и неназванным “членам партии”. Партия эта управлялась не из Хельсинки, а из Москвы. Никаких других “оценок положения”, кроме тех, что поступали от московского руководства, финские товарищи выработать не могли (да и не имели права). И если финские коммунисты готовились к войне, которая начнется “не раньше осени”, то эту мысль им подсказали не случайно. Не случайно и то, что датапредполагаемого начала войны названа с некоторым запаздыванием – продуманная дезинформация рядовых исполнителей является важным и общепринятым приемом сокрытия подлинной информации…

Строго говоря, на этом краткий обзор трех планов Сталина можно считать завершенным. Подробная детализация и уточнение важных деталей станут возможными лишь с расширением источниковой базы. С другой стороны, самое важное доподлинно известно уже сейчас – ни один из этих планов так и не был реализован.

В июне 1941 г. фактически еще только-только начинавшееся стратегическое развертывание Вооруженных Сил СССР было прервано гитлеровским вторжением. Не завершившие отмобилизование войска, разбросанные на огромных пространствах, не успевшие построить ни запланированные наступательные, ни импровизированные оборонительные группировки, подверглись сокрушительному удару вермахта и фактически были разгромлены по частям. И лишь огромные размеры этих “частей”, колоссальные людские ресурсы (во втором полугодии 1941 г. в Красную Армию было призвано 11.790 тыс. человек), циклопические горы оружия, накопленного в предвоенные годы, мощная, географически недоступная для немецкой авиации оборонная промышленность, позволили избежать полного поражения.

Есть, однако, еще один вопрос, еще одна историческая проблема, безо всякого преувеличения заслуживающая названия “тайна июня 41-го”. Проблема заключается в том,что в последние мирные дни (ориентировочно с 13 по 22 июня 1941 г.) высшее военно-политическое руководство СССР совершало действия (или не менее удивительные бездействия), абсолютно неадекватные сложившейся обстановке. Или мы имеем дело с проявлением безумия, приступом временной невменяемости товарища Сталина (что, к слову говоря, вполне допустимо – история переполнена примерами безумных поступков сильных мира сего), или в те дни вступил в действие некий, пока еще никем толком не дешифрованный, “план Сталина № 4”.

В чем конкретно состояли эти “неадекватные действия и бездействия”? В отсутствии  реакции на действия противника

Для Гитлера моментом перехода от стадии скрытного “подкрадывания” к последнему решительному рывку наступил 6 – 10 июня 1941 г.. В эти дни началась погрузка в идущие на Восток железнодорожные эшелоны танковых и моторизованных дивизий вермахта (до этого момента у западных границ СССР накапливалась пехота, постепенно нарастающая концентрация которой не давала еще оснований для однозначных выводов о целях немецкого командования). 14-20 июня механизированные соединения прибывали на станции выгрузки в 100-150 км от границы и походными колоннами двигались в исходные для наступления районы.

Танковая дивизия вермахта – это в среднем 200 танков и более 2,5 тыс. колесных и гусеничных машин, транспортеров, тягачей и броневиков. Походная колонна танковой дивизии – это грохочущая, поднимающая пыль до неба “стальная лента” протяженностью в несколько десятков километров. Да и не одна дивизия шла к советским границам. Так, на узкой (примерно 35*35 км) полоске “Сувалкского выступа” (на стыке границ Восточной Пруссии, Литвы и Белоруссии) во второй декаде июня сгрудились четыре танковые ( 20-я, 7-я, 12-я, 19-я ) и три моторизованные (14-я, 20-я, 18-я) дивизии вермахта. И это в дополнение к девяти пехотным (26, 6, 35, 5, 161, 28, 8, 256, 162).

В те же самые дни происходило широкомасштабное перебазирование авиагрупп люфтваффе на приграничные аэродромы. Так, две самые крупные истребительные эскадры (авиадивизии) 2-го Воздушного флота (JG 53 и JG 51) перелетели на аэродромы оккупированной Польши, соответственно, 12-14 и 13-15 июня 1941 г. На аэродромном узлу Сувалки (и близлежащих полевых аэродромах) базировались четыре группы (полка) пикирующих “Юнкерсов”, пять истребительных авиагрупп и две штурмовые (ZG) группы, оснащенные двухмоторными Ме-110. Не заметить такую концентрации сил противникав полосе 30-50 км от границы советская разведка не могла. Еще труднее было ошибиться в оценке задачи, которую поставило немецкое командование перед войсками, сосредотачиваемыми на узких пятачках, вдающихся в советскую территорию на стыке военных округов/фронтов.

По здравой логике, по основополагающим азам военной науки и в соответствии с многолетним практическим опытом в подобной ситуации военно-политическое руководство СССР должно было незамедлительно принять два взаимосвязанных решения: 1. начать полномасштабную мобилизацию (т.е. призвать плановое количество резервистов, изъять из народного хозяйства и передать в распоряжение армии сотни тысяч автомашин и десятки тысяч тракторов, разбронировать мобилизационные запасы военного имущества) и 2. начать операцию прикрытия мобилизации сосредоточения и развертывания. Именно эти два решения и представляют собой конкретное практическое содержание того, что на обыденном языке называется “привести войска в состояние полной боевой готовности”.

Однако, ни того, ни другого сделано не было.

Советский Союз, эта предельно милитаризированная тоталитарная империя, которая на протяжении многих лет готовилась к Большой Войне с немыслимым для ее соседей размахом, оказалась единственным из числа участников Второй Мировой войны (имея в виду крупные европейские государства, а не латиноамериканские банановые республики), который не провел полномасштабную мобилизацию Вооруженных Сил до начала боевых действий. Более того – открытая мобилизация в СССР была начата даже не в день начала войны, а на второй день – 23 июня 1941 г. Это абсолютно невозможная, невероятная ситуация. Такого не было нигде: Германия и Польша, Франция и Финляндия, Румыния, Италия и Бельгия – все эти страны началимобилизацию за несколько дней, или даже за несколько недель до начала войны. Единственным исключением из правил оказался Советский Союз.

Мобилизационные мероприятия первого дня мобилизации были расписаны по часам. Каждый час задержки дарил противнику дополнительные преимущества. И тем не менее, Указа Президиума Верховного Совета СССР гласил:

“На основании статьи 49 пункта “Л” Конституции СССР Президиум Верховного Совета объявляет мобилизацию на территории военных округов – Ленинградского, Прибалтийского особого, Западного особого, Киевского особого, Одесского, Харьковского, Орловского, Московского, Архангельского, Уральского, Сибирского, Приволжского, Северокавказского и Закавказского.

Мобилизации подлежать военнообязанные, родившиеся с 1905 по 1918 год включительно.

Первым днем мобилизации считать 23 июня 1941 года”.

Это – полный текст Указа. От начала и до конца. Объявление мобилизации с 23 июня есть действие настолько невероятное, что авторы многих исторических книг, без долгих рассуждений, датой начала мобилизации называют “естественное и понятное всем” 22 июня…

Примечательная деталь – маршал Жуков, отчетливо понимающий всю абсурдность ситуации НЕобъявления мобилизации в день начала войны, начинает выдумывать (и это выражаясь предельно вежливо) в своих мемуарах такую историю:

“… С. К. Тимошенко позвонил И. В. Сталину и просил разрешения приехать в Кремль, чтобы доложить проект Указа Президиума Верховного Совета СССР о проведении мобилизации и образовании Ставки Главного Командования, а также ряд других вопросов. И. В. Сталин ответил, что он занят на заседании Политбюро и может принять его только в 9 часов (странно, что ранним утром 22 июня могло быть более важным для пресловутого “Политбюро”, нежели доклад руководства Вооруженных Сил? – М.С. ) … Короткий путь от наркомата до Кремля автомашины наркома и моя покрыли на предельно большой скорости. Нас встретил А. Н. Поскребышев и сразу проводил в кабинет И. В. Сталина…”[35]

Сколько времени могла занять эта поездка “на предельно большой скорости” от одного здания в центре Москвы до другого? Если бы свидетельство Жукова было правдой, то Поскребышев открыл бы перед Тимошенко и Жуковым дверь в кабинет Хозяина примерно в 9 часов 20 минут. Больше 20 минут и не надо для того, чтобы доехать от дома к дому, предъявить документы охранникам и подняться бегом по лестнице. Увы, “Журнал посещений” молча, но твердо уличает Жукова во лжи: в кабинет Сталина и он, и маршал Тимошенко вошли в 14-00. В два часа пополудни. Машины “мчалась” пять часов… Фактически, совещание военных в кабинете Сталина началось в 14-00, и в 16-00 Тимошенко, Жуков, Кулик, Ватутин и Шапошников вышли из кабинета Сталина. Телеграмма об объявлении мобилизации была подписана наркомом обороны и сдана на Центральный телеграф Министерства связи в 16 ч 40 мин. 22 июня 1941 г.

“Мобилизация – это война”. Комплекс мобилизационных мероприятий настолько велик, что скрыть от противника начавшуюся мобилизацию не удастся (в случае же объявления Указа Президиума ВС, о “скрытности” мобилизации и говорить-то не приходится). Объявление (или фактическое начало) мобилизации может подтолкнуть противника к началу военных действий. Такая угроза вполне реальна. Именно по этой причине во всех без исключения планах стратегического развертывания Вооруженных Сил СССР равно, как и в планах оперативного развертывания войск военных округов, было предусмотрено проведение на начальном этапе операции по прикрытию мобилизации и сосредоточения.

В период с 5 по 14 мая 1941 г. в округа была направлена Директива наркома обороны на разработку полноценных планов прикрытия, и эта работа была завершена в конце мая – начале июня 1941 г. Планы прикрытия существовали, они были детализированы до уровня армий, корпусов и дивизий и хранились в штабах в знаменитых “красных пакетах”. Дело оставалось за малым – планы прикрытия надо было достать из сейфа и ввести вдействие.

И вот тут-то возникает большая проблема. В отличие от часового на посту (которыйне только имеет право, но и обязан принять решение на применение оружия самостоятельно, не дожидаясь никаких руководящих указаний сверху) ни один командир не имел права начать проведение операции прикрытия без прямого приказа вышестоящего начальника. На “вершине пирамиды”, на уровне командования военных округов/фронтов планы прикрытия заканчивались следующей фразой: “План прикрытия вводится в действие при получении шифрованной телеграммы за подписью наркома обороны СССР, члена Главного Военного совета и начальника Генерального штаба следующего содержания: “Приступить к выполнению плана прикрытия 1941 года”.

Но эти четыре слова так и не были произнесены. Вместо короткой, заранее оговоренной фразы (“ввести в действие план прикрытия”) поздним вечером 21 июня 1941 г. Тимошенко и Жуков (а по сути дела – Сталин) отправили в округа целое сочинение, вошедшее в историю под названием “Директива №1”. Вот ее полный текст:

“1. В течение 22 – 23 июня 1941 г. возможно внезапное нападение немцев на фронтах ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Нападение может начаться с провокационных действий.

2. Задача наших войск – не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения. Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности, встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников.

Приказываю:

а) в течение ночи на 22 июня 1941 г. скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;

б) перед рассветом 22 июня 1941 г. рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать;

в) все части привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточение и замаскировано;

г) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов;

д) никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить”.

Обсуждение и анализ смысла этого текста продолжается уже более полувека. Одни утверждают, что главное в Директиве – требование “не поддаваться на провокации”. Другие резонно возражают, указывая на фразу “встретить возможный удар немцев”. Третьи справедливо указывают на явную двусмысленность Директивы: как можно “встретить удар немцев”, не проводя при этом “никаких других мероприятий”, кроме рассредоточения и маскировки? Как можно привести в “полную боевую готовность” неотмобилизованные, не укомплектованные по штатам военного времени, войска? Как в условиях жесточайшего дефицита времени командующие округов должны различить “провокационные действия” от “внезапного удара немцев”?

Вплоть до самых последних минут мирного времени Москва так и не отдала прямой и ясный приказ о введении в действие плана прикрытия. В показаниях командующего Западного фронта Д.Г. Павлова (протокол первого допроса от 7 июля 1941 г.) события ночи 22 июня описаны следующим образом:

“…В час ночи 22 июня с. г. по приказу народного комиссара обороны я был вызван в штаб фронта. Вместе со мной туда явились член Военного Совета корпусной комиссар Фоминых и начальник штаба фронта генерал-майор Климовских. Первым вопросом по телефону народный комиссар задал: “Ну, как у вас, спокойно?” Я ответил, что очень большое движение немецких войск наблюдается на правом фланг: по донесению командующего 3-й армией Кузнецова в течение полутора суток в Сувалский выступ шли беспрерывно немецкие мотомехколонны. По его же донесению, на участке Августов – Сапоцкин во многих местах со стороны немцев снята проволока заграждения.

На мой доклад народный комиссар ответил: “Вы будьте поспокойнее и не паникуйте, штаб же соберите на всякий случай сегодня утром, может, что-нибудь и случится неприятное, но смотрите, ни на какую провокацию не идите. Если будут отдельные провокации – позвоните”. На этом разговор закончился…”

Итак, в дополнение к сотням других донесений, которые поступали в Генеральный штаб Красной Армии, командующий войсками приграничного округа сообщает, что противник снял проволоку заграждений, и к границе беспрерывно идут колонны танков и мотопехоты. Связь между Минском и Москвой есть, и она устойчиво работает. Приказ наркома – не паниковать. При этом Тимошенко высказывает предположение о том, что утром 22 июня “может случиться что-то неприятное”. Неужели такими словами маршал и нарком обороны обозначил возможное нападение 3-миллионной немецкой армии?

“…В 3 часа 30 мин. народный комиссар обороны позвонил ко мне по телефону снова и спросил – что нового? Я ему ответил, что сейчас нового ничего нет, связь с армиями у меня налажена и соответствующие указания командующим даны…” Еще раз отметим, что связь устойчиво работает, командующие в Москве, Минске, Гродно, Белостоке и Кобрине не спят, по другую сторону границы приказ о наступлении уже более 12 часов назад доведен до сведения трех миллионов солдат и офицеров вермахта (что должна была бы зафиксировать и советская военная разведка). Но нарком обороны упорно не желает произнести четыре заветные слова: “Ввести в действие план прикрытия”. Впрочем, в 3 часа утра 22 июня такой приказ уже мало что мог бы изменить…

Существуют два описания реакции товарища Сталина на сообщение о немецком вторжении. Оба они принадлежат одному человеку – маршалу Жукову. На протяжении многих лет хрестоматийно-известным был следующий текст:

“…Минуты через три к аппарату подошел И. В. Сталин.

Я доложил обстановку и просил разрешения начать ответные боевые действия.

И. В. Сталин молчит. Слышу лишь его тяжелое дыхание.

— Вы меня поняли?

Опять молчание.

— Будут ли указания? — настаиваю я.

Наконец, как будто очнувшись, И. В. Сталин спросил:

— Где нарком?

— Говорит по ВЧ с Киевским округом.

— Приезжайте с Тимошенко в Кремль. Скажите Поскребышеву, чтобы он вызвал всех членов Политбюро.

В 4 часа 30 минут утра мы с С. К. Тимошенко приехали в Кремль. Все вызванные члены Политбюро были уже в сборе. Меня и наркома пригласили в кабинет. И. В. Сталин был бледен и сидел за столом, держа в руках не набитую табаком трубку. Мы доложили обстановку. И. В. Сталин недоумевающе сказал:

— Не провокация ли это немецких генералов?

— Немцы бомбят наши города на Украине, в Белоруссии и Прибалтике. Какая же это провокация… — ответил С. К. Тимошенко.

— Если нужно организовать провокацию, — сказал И. В. Сталин, — то немецкие генералы бомбят и свои города… — И, подумав немного, продолжал: — Гитлер наверняка не знает об этом.

— Надо срочно позвонить в германское посольство, — обратился он к В. М. Молотову.

В посольстве ответили, что посол граф фон Шуленбург просит принять его для срочного сообщения. Принять посла было поручено В. М. Молотову…”

Как только в начале 90-х годов приоткрыли свои тайны некоторые архивные фонды, стали очевидны многочисленные “ошибки” в этомотрывке из “Воспоминаний и размышлений” Жукова. Совещание в кабинете Сталина началось не 4-30, а в 5-45. К этому моменту посол Шуленбург уже передал Молотову официальное заявление германского правительства с объявлением войны, соответственно, “срочно звонить в германское посольство” было уже не за чем.

В кабинете Сталина (не считая военных) собралось не всё Политбюро, а ровно два его члена: Молотов и Берия. Был там, правда, еще один человек, которого Жуков не упомянул, и которому, судя по его формальному статусу, на совещании такого уровня и с такой повесткой присутствовать не полагалось: нарком Госконтроля товарищ Мехлис. Причем – что еще более удивительно – за последние 12 часов Мехлис оказался в кабинете Сталина дважды – вечером 21 июня он присутствовал (участвовал?) в обсуждении “Директивы №1” и вышел из кабинета вместе со всеми военными (Тимошенко, Жуковым, Буденным) в 22-20.

Есть и вторая версия. За много лет до написания мемуаров, 19 мая 1956 г. Г.К.Жуков составил и передал для утверждения Н.С.Хрущеву проект своего доклада на Пленуме ЦК КПСС. Пленум, на котором предполагалось дать жесткую оценку “культу личности”, так и не состоялся, и текст непроизнесенной речи Жукова пролежал в архивном заточении без малого полвека. Описание событий утра 22 июня 1941 г. во многом совпадает с мемуарным, но есть там и несколько важных отличий:

“…Мы с тов. С. К. Тимошенко просили разрешения дать войскам приказ о соответствующих ответных действиях. Сталин, тяжело дыша в телефонную трубку, в течение нескольких минут ничего не мог сказать, а на повторные вопросы ответил: “Это провокация немецких военных. Огня не открывать, чтобы не развязать более широких действий (подчеркнуто мной – М.С.). Передайте Поскребышеву, чтобы он вызвал к 5 часам Берия, Молотова, Маленкова, на совещание прибыть Вам и Тимошенко”.
Свою мысль о провокации немцев Сталин вновь подтвердил, когда он прибыл в ЦК. Сообщение о том, что немецкие войска на ряде участков уже ворвались на нашу территорию, не убедило его в том, что противник начал настоящую и заранее подготовленную войну.  До 6 часов 30 мин. он не давал разрешения на ответные действия и на открытие огня…”[36]

Эта версия значительно точнее – и по хронологии, и по названным участникам совещания (член Главного Военного совета Г.Маленков был утром 22 июня в кабинете Сталина, правда, появился он там лишь в 7-30). Следует отметить и то важное обстоятельство, что свой доклад на Пленуме товарищу Жукову предстояло произнести в присутствии живого свидетеля событий – весной 1956 г. Молотов был еще членом ЦК. Это дополнительная причина поверить в большее правдоподобие данной версии, в соответствии с которой Сталин не просто расценил произошедшее, как “провокацию немецких военных”, но и прямо запретил ответные действия!

Почти точно указан и момент времени, в который войскам разрешили отвечать огнем на огонь. Директива №2 была отправлена в западные округа в 7-15. Составлена она была в следующих выражениях:

“22 июня 1941 г. 04 часа утра немецкая авиация без всякого повода совершила налеты на наши аэродромы и города вдоль западной границы и подвергла их бомбардировке. Одновременно в разных местах германские войска открыли артиллерийский огонь и перешли нашу границу.

В связи с неслыханным по наглости нападением со стороны Германии на Советский Союз ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Войскам всеми силами и средствами обрушиться на вражеские силы и уничтожить их в районах, где они нарушили советскую границу.

2. Разведывательной и боевой авиацией установить места сосредоточения авиации противника и группировку его наземных войск.

Мощными ударами бомбардировочной и штурмовой авиации уничтожить авиацию на аэродромах противника и разбомбить группировки его наземных войск. Удары авиацией наносить на глубину германской территории до 100- 150 км. Разбомбить Кенигсберг и Мемель.

На территорию Финляндии и Румынии до особых указаний налетов не делать”.

Ни по форме, ни по содержанию Директива №2 абсолютно не соответствует уставным нормам составления боевых приказов. Есть стандарт, и он должен выполняться. Этот стандарт был установлен не чьими-то литературными вкусами, а ст. 90 Полевого Устава ПУ-39 (“Первым пунктом приказа дается сжатая характеристика действий и общей группировки противника…. Вторым пунктом указываются задачи соседей и границы с ними. Третьим пунктом дается формулировка задачи соединения и решение командира, отдающего приказ… В последующих пунктах ставятся частные задачи (ближайшие и последующие) подчиненным соединениям…” )

С позиции этих уставных требований Директива №2 есть не более, чем эмоциональный (если не сказать – истерический) выкрик.Обрушиться и уничтожить – это не боевой приказ. Где противник? Каковы его силы? Какими силами, в какой группировке надо “обрушиться”? На каких направлениях? На каких рубежах? С какой стати главной задачей ВВС стало “разбомбить Кенигсберг и Мемель (Клайпеду)? И с каких это пор в боевом приказе обсуждается “неслыханная наглость противника”?

Совершенно не уместная в секретном боевом приказе эмоциональная взвинченность Директивы №2 выглядит особенно странно на фоне отстраненно-холодного стиля и слога Указа Президиума ВС с объявлением мобилизации. В тексте судьбоносного Указа (а он и на самом деле определил судьбы миллионов людей) нет даже малейших упоминаний об уже состоявшемся вторжении немецких войск, о вероломном нападении врага, о священном долге защитников Родины…

Странные и загадочные события последних предвоенных дней не могли не привлечь к себе внимание историков и журналистов. На эту тему написаны уже сотни статей и книг. Первой по хронологическому порядку была выдвинута потрясающая по своей абсурдности версия о том, что товарищ Сталин был не доверчивый, а супер доверчивый. Наивный и глупый. Воспитанница института благородных девиц, краснеющая при виде голых лошадей на улице, могла бы считаться “гением злодейства” по сравнению с этим простодушным дурачком. Оказывается, Сталин любовно разглядывал подпись Риббентропа под Пактом о ненападении вместо того, чтобы привести войска в “состояние полной готовности”…

Затем эту версию несколько видоизменили и “усовершенствовали”. Нет, Риббентропу наш тиран не поверил, он просто растерялся и впал в прострацию. Для пущей важности был вызван израильский профессор Г.Городецкий (он, к слову говоря, не репатриант из бывшего СССР, а урожденный израильтянин), который в книге с восхитительным названием: “Роковой самообман. Сталин и нападение Германии”, без тени иронии написал такое:

“… Сталин просто-напросто отказывался воспринимать сообщения разведки… Сталин явно растерялся, но отчаянно не хотел расставаться со своим заблуждением… Сталин, по-видимому, гнал прочь любую мысль о войне, он потерял инициативу и был практически парализован…”

Не многим уступали “иностранному консультанту” и местные кадры. Один товарищ написал дословно следующее: “Ожидая в случае войны скорого поражения, а для себя лично – гибели, Сталин, вероятно, счел сопротивление бесполезным, оттого и не пытался ни грозить Гитлеру, ни изготовиться к бою вовремя… В первые дни войны, он выпустил из рук руководство, совершенно не принимая участия ни в каких делах…”

Эта потрясающая по силе “рокового самообмана” (хотя в данном случае, скорее всего,надо говорить не о самообмане авторов, а о целенаправленном обмане окружающих) версия не смогла пережить первой же встречи с тем массивом документов и фактов, который открылся в первой половине 90-х годов.

Сегодня уже не вызывает ни малейших сомнений то обстоятельство, что весной 41-го Сталин вовсе не был парализован, растерян и испуган до умопомрачения. Он не только не “гнал прочь любую мысль войне”, а готовился к ней с предельным напряжением сил. Начиная со второй декады июня в обстановке глубочайшей секретности начали осуществляться мероприятия, которые невозможно интерпретировать иначе, как подготовку к войне. К войне, которая должна начаться не в каком-то “обозримом будущем”, а в самые ближайшие дни и часы.

Наиболее значимым фактом является создание фронтовых управлений и вывод их на полевые командные пункты. В мирное время фронты в составе Красной Армии никогда не создавались (развернутый с конца 30-х годов Дальневосточный фронт может служить как раз примером “исключения, подтверждающего правило” – граница с оккупированным Японией Китаем непрерывно вспыхивала то большими, то малыми вооруженными конфликтами). И, напротив, фронтовые управления создавались перед каждым “освободительным походом” (11 сентября 1939 г. – за шесть дней до вторжения в Польшу, 7 января 1940 г. – после того, как “триумфальный марш на Хельсинки” превратился в настоящую войну, 9 июня 1940 г. – за девятнадцать дней до оккупации Бесарабии и Северной Буковины). Формирование на базе войск округов действующих фронтов, вывод штабов фронтов из окружных центров (Риги, Минска, Киева, Одессы) на полевые командные пункты, начавшийся 19 июня 1941 г. – это непосредственная подготовка к близкой и неизбежной войне.

Не менее показательны и другие решения и действия советского командования, однозначно свидетельствующие о напряженной подготовке к боевым действиям, которые должны начаться в самые ближайшие дни. Вот, например, какие приказы и распоряжения отдавались командованием Прибалтийского Особого военного округа:

Приказ № 0052 от 15 июня 1941 г.

“…Установку противотанковых мин и проволочных заграждений перед передним краем укрепленной полосы готовить с таким расчетом, чтобы в течение трех часов минное поле было установлено… Проволочные заграждения начать устанавливать немедленно… С первого часа боевых действий (здесь и далее подчеркнуто мной – М.С.) организовать охранение своего тыла, а всех лиц, внушающих подозрение, немедленно задерживать и устанавливать быстро их личность… Самолеты на аэродромах рассредоточить и замаскировать в лесах, кустарниках, не допуская построения в линию, но сохраняя при этом полную готовность к вылету. Парки танковых частей и артиллерии рассредоточить, разместить в лесах, тщательно замаскировать, сохраняя при этом возможность в установленные сроки собраться по тревоге… Командующему армией, командиру корпуса и дивизии составить календарный план выполнения приказа, который полностью выполнить к 25 июня с. г.”[37]

Приказ № 00229 от 18 июня 1941 г.

“… Начальнику зоны противовоздушной обороны к исходу 19 июня 1941 г. привести в полную боевую готовность всю противовоздушную оборону округа… К 1 июля 1941 г. закончить строительство командных пунктов, начиная от командира батареи до командира бригадного района ( ПВО )… Не позднее утра 20.6.41 г. на фронтовой и армейские командные пункты выбросить команды с необходимым имуществом для организации на них узлов связи… Наметить и изготовить команды связистов, которые должны быть готовы к утру 20.6.41 г. по приказу командиров соединений взять под свой контроль утвержденные мною узлы связи…

Определить на участке каждой армии пункты организации полевых складов противотанковых мин, взрывчатых веществ и противопехотных заграждений. Указанное имущество сосредоточить в организованных складах к 21.6.41 г.…

Создать на тельшяйском, шяуляйском, каунасском и калварийском направлениях подвижные отряды минной противотанковой борьбы. Для этой цели иметь запасы противотанковых мин, возимых автотранспортом. Готовность отрядов 21.6.41 г….

План разрушения мостов утвердить военным советам армий. Срок выполнения 21.6.41 г…Отобрать из частей округа ( кроме механизированных и авиационных ) все бензоцистерны и передать их по 50% в 3-й и 12-й механизированные корпуса. Срок выполнения 21.6.41 г.”[38]

В тот же день, 18 июня командир упомянутого выше 12-го мехкорпуса генерал-майор Шестопалова отдал приказ № 0033. Приказ увенчан наивысшим грифом секретности (“особой важности, совершенно секретно”), что для документов корпусного уровня является большой редкостью. Начинается приказ № 0033 такими словами: “С получением настоящего приказа привести в боевую готовность все части. Части приводить в боевую готовность в соответствии с планами поднятия по боевой тревоге, но самой тревоги не объявлять… С собой брать только необходимое для жизни и боя”. Дальше идет указание начать в 23-00 18 июня выдвижение в районы сосредоточения, причем все конечные пункты маршрутов находятся в глухих лесах.[39]

Строго говоря, ничего удивительного в этих и других, подобных им, документах нет. Разумеется, в последние мирные дни июня 41-го Сталин гнал не “мысли о войне”, а в максимальном темпе завершал последние приготовления к началу войны. Удивительно лишь то, что это приходится доказывать как некое “сенсационное открытие”. Невероятным и почти необъяснимым является другое: буквально за 1-2 дня до фактического начала войны в войсках западных приграничных округов начали происходить события, которые трудно охарактеризовать иначе, как преднамеренное снижение боевой готовности!

Факты подобного рода разбросаны главным образом по мемуарной литературе и поэтому могут вызвать определенное недоверие. И тем не менее, нельзя более игнорировать многочисленные свидетельства участников событий.

Есть многочисленные сообщения о случаях отмены ранее отданных приказов о повышении боевой готовности, о неожиданном объявлении выходных дней, об отзыве зенитной артиллерии приграничных частей на тыловые полигоны. Заслуживает внимания и “большой театральный вечер”, состоявшийся 21 июня 1941 г. Известно, что командование Западного ОВО провело вечер 21 июня в минском Дома офицеров, на сцене которого шла комедия “Свадьба в Малиновке”. Все, кто писал об этом, громко возмущались “близорукой беспечностью” командующего округа. Однако даже самый беглый просмотр мемориальной литературы позволяет убедиться в том, что вечером 21 июня в “культпоход” отправился не один только генерал армии Павлов.

” …В субботу, 21 июня 1941 года, к нам, в авиагарнизон, из Минска прибыла бригада артистов во главе с известным белорусским композитором Любаном. Не так часто нас баловали своим вниманием деятели театрального искусства, поэтому Дом Красной Армии был переполнен…”

“…В субботу 21 июня сорок первого года в гарнизонном Доме Красной Армии, как и обычно, состоялся вечер. Приехал из округа красноармейский ансамбль песни и пляски. После концерта, по хлебосольной армейской традиции, мы с командиром корпуса генерал-лейтенантом Дмитрием Ивановичем Рябышевым пригласили участников ансамбля на ужин. Домой я вернулся лишь в третьем часу ночи…”

“…21 июня заместитель командира 98-го дальнебомбардировочного авиаполка по политчасти батальонный комиссар Василий Егорович Молодцов пригласил меня на аэродром Шаталово, где в местном Доме Красной Армии должен был состояться вечер художественной самодеятельности…”

“…Вечером 21 июня мы всей семьей были в театре. Вместе с нами в ложе находился начальник политотдела армии, тоже с семьей…”

“….У меня есть одно приятное предложение: в восемь часов на открытой сцене Дома Красной Армии состоится представление артистов Белорусского театра оперетты — давайте посмотрим… — С удовольствием, — согласился я. — Надеюсь, спектакль минской оперетты будет не хуже, чем концерт артистов московской эстрады в Бресте, на который поехали Шлыков с Рожковым…”

Генерал армии С.П. Иванов (в первые дни войны – начальник оперативного отдела штаба 13-й Армии Западного фронта) в своих мемуарах дает очень интересное объяснение таким действиям советского командования:

“…Сталин стремился самим состоянием и поведением войск приграничных округов дать понять Гитлеру, что у нас царит спокойствие, если не беспечность (странное, однако же, стремление для того, кто готовится к обороне – М.С.). Причем делалось это, что называется, в самомнатуральном виде. Например, зенитные части находились на сборах… В итоге мы, вместо того чтобы умелыми дезинформационными действиями ввести агрессора в заблуждение относительно боевой готовности наших войск, реально снизили ее до крайне низкой степени…”

Загадочные события последних предвоенных дней можно, на мой взгляд, объяснить, связать в некую логическую цепочку в рамках следующей версии. Сразу же оговорюсь – прямых документальных подтверждений этой версии у меня нет (да и трудно поверить в то, что они когда-либо будут найдены). Тем не менее, гипотеза эта заслуживает обсуждения хотя бы уже потому, что позволяет рационально объяснить многие из перечисленных выше, внешне противоречивых и невероятных, фактов.

Итак, предположим, что слово “провокация”, которое на все лады повторяется и в мемуарах Жукова, и в приказах Сталина, появилось совсем не случайно. И нарком обороны Тимошенко совсем не случайно предупреждал командующего Западного фронта Д.Павлова о том, что “сегодня утром, может, что-нибудь и случится неприятное, но смотрите, ни на какую провокацию не идите”.Сталин, Тимошенко, Жуков абсолютно точно знали, что в воскресенье 22 июня 1941 г. “нападение может начаться с провокационных действий”. Знали потому, что они сами это нападение и эту провокацию подготовили.

Секретных планов Гитлера на столе у Сталина никогда не было, но фактическая передислокация немецких войск отслеживалась советской агентурной, авиационной и радиоразведкой достаточно подробно. На основе этой информации строились вполне реалистичные оценки вероятных планов противника. В июне 1941 г. советская разведка зафиксировала начавшееся оперативное развертывание ударных группировок вермахта у границ СССР. Из этого факта были сделаны правильные выводы – Гитлер готовит вторжение, которое произойдет летом 1941 года, в самые ближайшие недели или даже дни. Роковая ошибка была допущена лишь в определении времени, которое потребуется немецкому командованию для завершения сосредоточения войск, и, соответственно, в установлении даты возможного начала вторжения.

Менять общий стратегический замысел начальных операций войны Сталин не стал. Он так долго, так настойчиво, так тщательно готовил свой “блицкриг”, что ему очень не хотелось ломать план войны, которая должна была начаться сокрушительным внезапным ударом по противнику. Сталин, действительно, “гнал от себя всякую мысль” – но не мысль о войне (ни о чем другом он уже и не думал), а о том, что Гитлер в самый последний момент сумеет опередить его. Поэтому после долгих и, можно предположить, мучительных раздумий, после многократных совещаний с военным руководством (в июне 41-го Жуков и Тимошенко были в кабинете Сталина семь раз -: 3, 6, 7, 9, 11, 18, 21 числа -причем в иные дни военные приходили к Сталину дважды и обсуждение затягивалось начетыре часа) решено было еще раз изменить срок начала операции в сторону приближения.

Вероятно, предполагалось начать наступление Красной Армии в последних числах июНя 1941 г. В рамках этого плана (условно назовем его “план № 4”) днем начала открытой мобилизации был установлен понедельник, 23 июня 1941 г.

Решение о начале открытой всеобщей мобилизации в понедельник было вполне логичным. В Советском Союзе центром жизни было рабочее место. Завод. Именно там концентрировались “призывные контингенты”, именно там утром 23 июня 1941 г. должныбыли состояться “стихийные митинги” трудящихся, на которых будет объявлен заранее подготовленный Указ Президиума ВС СССР об объявлении мобилизации. Именно потому, что текст Указа готовился заранее, в нем и не было ни малейших упоминаний о гитлеровском вторжении и фактически начавшейся войне.

Но товарищ Сталин был мудр, и он понимал, что одного только Указа Президиума будет мало. Особенно после того, как на протяжении двух лет сталинская пропаганда объясняла трудящимся, что призывать к “войне за уничтожение гитлеризма, прикрываемой фальшивым флагом борьбы за демократию” (речь В.Молотова на Сессии Верховного Совета СССР от 31 октября 1939 г.) могут только враги народа, подлые наймиты англо-американских поджигателей войны. Разумеется, Сталин ни на секунду не усомнился в покорности воспитанного им народа, но одной покорности для такого дела, которое он замыслил, было недостаточно. Нужна была “ярость благородная”, сжигающая сердца. Проще говоря, нужно было организовать и провести крупномасштабную кровавую провокацию.

В качестве конкретного содержания такой провокации была избрана инсценировка бомбового удара немецкой авиации по советскому городу (городам). Предшествующий дню начала мобилизации воскресный день 22 июня 1941 г. как нельзя лучше подходил для осуществления задуманного. Для получения максимально-возможного числа жертв среди мирного населения бомбардировка днем в воскресенье была оптимальным вариантом: теплый солнечный выходной день, люди отоспались после тяжелой трудовой недели и вышли на улицы, в сады и скверы, погулять с детьми… Технические возможности для инсценировки были: еще в 40-м году в Германии были закуплены два бомбардировщика “Дорнье”-215, два “Юнкерса”-88 и пять многоцелевых Ме-110, не говоря уже о том, что на высоте в 5-6 км никто, кроме специалистов высшей квалификации, и не распознал бы силуэты самолетов.

У товарища Сталина были твердые представления о том, в каких именно формах должна проявляться “неизменно миролюбивая внешняя политика” Советского Союза. Эти представления он с неумолимой настойчивостью “терминатора” проводил в жизнь. Все должно было быть “правильно”. Советский Союз не мог напасть на Финляндию. Красная Армия должна была пресечь провокации белофинской военщины, которая предательски обстреляла советскую территорию в районе поселка Майнила. В июне 41-го предстояло начать войну неизмеримо большего масштаба, соответственно, и очередная “предвоенная провокация” должна была быть гораздо более заметной и кровопролитной.

Чрезвычайно важно отметить, что первая часть, первый шаг Большой Инсценировки состоялся в реальности. Это не гипотеза. Это факт. 13 июня 1941 г. было составлено и 14 июня опубликовано знаменитое Сообщение ТАСС. Да-да, то самое:

“…..ТАСС заявляет, что, по данным СССР, Германия также неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы… СССР, как это вытекает из его мирной политики, соблюдал и намерен соблюдать условия советско-германского пакта о ненападении, ввиду чего слухи о том, что СССР готовится к войне с Германией, являются лживыми и провокационными…”

За этим, первым этапом должен был неизбежно последовать второй: инсценировка бомбардировки немецкими самолетами советских городов. В ответ на миролюбивейшее заявление ТАСС – бомбы в солнечныйвоскресный день. Вероломное и подлое убийство мирных советских граждан. Трупы убитых женщин и детей на свежей зелени парков и скверов. Белоснежный голубь мира – с одной стороны, черные вороны – с другой. И вот только после всего этого – всеобщая мобилизация. “Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой!”

Грубо? Излишне нарочито? Да, но именно такой “фасон и покрой” любил товарищ Сталин. Грубо, нелепо, неряшливо “сшитые” провокации. В ходе открытых “московских процессов” 36-го года обвиняемые признавались в тайных встречах с давно умершими людьми, каковые “встречи” якобы происходили в давно снесенных гостиницах. Главой “народного правительства демократической Финляндии” был объявлен секретарь Исполкома Коминтерна, член ЦК ВКП (б) “господин Куусинен”, безвылазно живущий в Москве с 1918 года. “Ювелирная точность бегемота” ( А.И. Солженинцын ). И ничего. Трудящиеся в ходе стихийных митингов горячо одобряли и всецело поддерживали…

Гипотеза о назначенной на 22 июня провокационной инсценировке не только соответствует общему стилю сталинских “освобождений”, но и позволяет объяснить сразу несколько наиболее “необъяснимых” фактов кануна войны.

Прежде всего, становятся понятными те действия по демонстрации благодушия и беспечности, которые происходили 20-21 июня. Для большего пропагандистского эффекта провокации бомбы должны были обрушиться на советский город в мирной, внешне совершенно спокойной обстановке. В боевых частях – выходной день. Командование наслаждается высоким театральным искусством, рядовые бегают комсомольские кроссы и соревнуются в волейбольном мастерстве. Мы мирные люди, а наш бронепоезд ржавеет на запасном пути… Кроме пропагандистского эффекта, понижения боеготовности и бесконечные заклинания “не поддаваться на провокации” имели и вполне практический смысл: провокационная бомбардировка должна была успешно состояться, и ни одного ответного выстрела по сопредельной территории не должно было прозвучать.

Становится понятным и неожиданное появление Мехлиса в сталинском кабинете вечером 21 и ранним утром 22 июня – начиная с 1924 года этот человек был рядом со Сталиным, выполняя роль особо доверенного порученца по тайным и грязным делам.

Наконец, становится психологически понятной реакция Сталина на сообщение о начале войны (а если быть совсем точным – на сообщение о начавшихся на рассвете 22 июня бомбовых ударах немецкой авиации). Сталин был потрясен, ошеломлен и едва не лишился дара речи – а как могло быть иначе? Поверить в такое невероятное совпадениебыло невозможно. Это же все равно, что во время дуэли попасть пулей в пулю противника! Такого не могло быть, потому что не могло быть никогда…

Марк Твен как-то сказал: “Правда удивительнее вымысла, потому что вымысел должен держаться в пределах вероятного, а правда — нет”. Изложенная выше версия событий июня 41-го достаточно невероятна для того, чтобы в конечном итоге оказаться правдой.

***

1 “Красная звезда”, 10 апреля 2001 г.

2 “Новый мир”, № 12 / 1994 г.

3 “Правда Виктора Суворова. Новые доказательства”, М., Яуза-ПРЕСС, 2008 г.

4 “СССР-Германия, 1939-1941 гг.” Сборник документов, Вильнюс, “Мокслас”, 1989 г. т.2, стр. 18

5 там же, стр. 20

6  РГВА, ф. 4, оп. 19, д. 70, л.18 -19

7  ГАРФ, ф.Р-8418, оп. 24, д.2, л. 41

8  РГА ВМФ, ф. Р-1877, оп. 1, д. 195, л.1

9  РГА ВМФ, ф. Р-1877, оп. 1, д. 150, л. 2

10. РГВА, ф. 29, оп. 56, д. 89, л. 1-19

11. РГВА, ф. 29, оп. 56, д. 92, л. 1-34

12. РГВА, ф.9, оп. 29, д. 547, л. 378

13. ЦАМО, ф.16, оп. 2951, д..239, л. 1-37

14. ЦАМО, ф.16, оп. 2951, д..239, л. 197-244

15. ЦАМО, ф.16, оп. 2951, д..242, л. 84-90

16. ЦАМО, ф.16, оп. 2951, д..239, л. 245-277

17. ЦАМО, ф.16, оп. 2951, д..241, л. 1-16

18. ЦАМО, ф. 16, оп. 2951, д. 237, л. 48-64

19. ЦАМО, ф.16, оп. 2951, д..237, л.1-15

20. “Новая и новейшая история”, № 6/1992, стр. 5-8

21.   М.А. Гареев, “Неоднозначные страницы войны”, М, Воениздат, 1995 г., стр. 93

22. “СССР-Германия, 1939-1941 гг.” Сборник документов, Вильнюс, “Мокслас”, 1989 г. т.2, стр. 156

23. там же, стр. 164

24. там же, стр. 165

25. полный текст доклада С.Криппса размещен на официальном сайте Службы внешней  разведки РФ http://svr.gov.ru/material/pribaltica2.htm

26. ГАРФф. Р-8418, оп. 25, д. 683, л. 227

27.  ГАРФф. Р-8418, оп. 25, д. 683, л. 253

28. ГАРФф. Р-8418, оп. 25, д. 481, л. 32-33

29. М.И. Мельтюхов, “Упущенный шанс Сталина”, М., Вече, 2000 г., стр. 110

30. И.Гофман, “Сталинская война на уничтожение. Планирование, осуществление, документы”, М., АСТ-Астрель, 2006 г., стр. 84-85

31. РГВА, ф. 25888, оп. 3, д. 189, л. 59

32. РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 36, л. 10

33. РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 36, л. 11

34. РГАСПИ, ф. 516, оп. 2, д. 1544, л. 49

35. Г.К. Жуков, “Воспоминания и размышления”, т.1, М., Издательство “Олма-Пресс”, 2002, стр. 268

36. АПРФ, ф. 2, оn. 1, д. 188, л. 4-30. цитируется по В.М.Сойма, “Запрещенный Сталин”, М., Олма-Пресс, 2005 г.

37. “Сборник боевых документов Великой Отечественной войны” № 34, М., Воениздат, 1953 г, стр. 11-12

38.  там же, стр. 22-25

39. “Сборник боевых документов Великой Отечественной войны” № 33, М., Воениздат, 1952 г, стр. 23-24

http://www.solonin.org/article_tri-plana-tovarischa-stalina

Юлия Латынина: Машина Сталина для Покорения Мира

В 1913 году в Российской империи жило 170 миллионов человек, это составляло 10% населения Земли. После Индии и Китая это было самое большое население Земли. Сейчас на территории того, что осталось от России, проживает 2,4% населения Земли, то есть четвертая часть от этих 10%, а, собственно, в самой России живет меньше, чем жило в Российской империи в 2013 году.

В начале XX века Российская империя была одним из самых быстроразвивающихся государств с невероятной вертикальной мобильностью. В это время мой прадед Яков Лямин из процветающего, кстати, села Алексенки под Бородиным, простой мужик разбогател своим горбом, завел в Москве извоз. А всего выписал из Америки сеялку и веялку. Совхоз потом до 70-х годов сеял этой сеялкой и веял этой веялкой, о чем нам, собственно, и сообщили в колхозе, когда мы туда с отцом приехали еще в 80-х годах. Ну, собственно, в 80-х годах села уже не было.

В это время другой мой прадед Василий Бочаров пришел на завод в город Александров. Он начинал простым рабочим, а закончил главным мастером, которого сажал за стол владелец завода. Старший его сын окончил университет, он потом погиб в Белой армии, а младший (мой дедушка) Николай Васильевич тоже поступил в гимназию. Между прочим, он был обязан владельцу завода жизнью, потому что в детстве он купался и упал с дерева в воду и повредил себе позвоночник. И ему из Москвы выписали доктора. Это к вопросу о классовой ненависти.

Потом мой дедушка Николай Васильевич Бочаров был тихим советским служащим. Моя мама, которая тогда была примерной комсомолкой, как-то спросила его, кем бы он, сын рабочего был при царской власти. Дедушка подумал, ответил «Наверное, директором банка» (ему очень счет хорошо давался).

Революция уничтожила эту страну, но через некоторое время привела снова к фантастическому росту. При НЭПе экономика, бывало, росла на 40%. Революция, собственно, была как извержение вулкана: она сожгла все леса вокруг, но она же все засыпала плодородным туфом. Я не знаю, знают ли мои слушатели, что вообще вулканические почвы очень плодородные, а те континенты, где долго не наблюдается вулканической активности (например, Австралия), они очень бедные, соответственно, почвы.

Вот, в это время НЭПа мой третий прадед Митрофан как раз Латынин был под Белгородом зажиточным крестьянином. Он, собственно, даже не был кулаком. Раскулачили его вот от чего. Когда началась коллективизация и вся пьянь в селе стала главная и стала кричать «Тащи все наше», кто-то повадился к нему в огород воровать вику. Митрофан подстерег его с ружьем и засадил соли в задницу. На следующее утро главный строитель светлого будущего не мог сесть, Митрофана раскулачили, избу его перевезли в город и сделали домом культуры, а Митрофан погиб. Поехал за хлебом в Голодомор и никогда не вернулся.

Ну вот тогда, в 1925-м Митрофан процветал и процветала не только экономика, но и литература, и наука. Это было время не только когда наши физики Капица, Ландау были на равных в мире. Это был фантастический рост всего от экспериментов в литературе до экспериментов в гуманитарных и социальных науках. Потому что, например, вещи, которые были написаны в диссертации Золотарева о дуальных структурах общества… Эта диссертация, когда Золотарева расстреляли, валялась просто рассыпанная по полу в Ленинке. Или, скажем, наблюдения Вагнера и Тих за обезьянами в Абхазии… Был в 1927 году организован там заповедник. Это, в общем, то, что начали делать на Западе в 70-х.

И вот простой пример – сравните просто интеллектуальную среду в 1913 году и даже в 1927-м и в 2013-м. Вот, Капицу с Бурматовым. Вот, что случилось с Россией, этой Россией, почему она погибла? Кто ее уничтожил? Ответ: ее уничтожил Сталин, он сжег ее в топке войны за мировое господство, и эта война началась не в 1941 году и не в 1939-м. Для российского народа она началась в 1929-м. Жертвы Голодомора, 20 миллионов высланных кулаков. Говорят, что мы сослали 10 миллионов человек, – сказал Молотов Феликсу Чуеву. Это неправда: мы выслали 20 миллионов.

Те, кто погибли от Голодомора, те, кто были расстреляны, те 28 (неизвестно сколько), кто погиб на войне, все они жертвы этой войны. Мы называем Союз Советских Социалистических Республик «социалистическим государством». Важно понимать, что это был не социализм.

Я не люблю социалистов, но то, что строил Сталин, был не социализм. Сталин строил машину для покорения мира. Он строил заводы, на которых делались танки, или на которых делалась сталь для танков, или на которых делалась электроэнергия, из которых делалась сталь, из которой делались танки. Откуда брались эти заводы? В первую очередь из-за границы. С 1929-го по 1932-й год фирма Альберта Кана (это американский архитектор) спроектировала для России 571 промышленное предприятие. По сути, фирма Кана спроектировала всю российскую промышленность, включая танковые заводы в Сталинграде, Челябинске, Харькове, Томске и так далее.

За это Кан получил от Сталина 2 миллиарда долларов в тогдашних ценах, оплаченных трупами умерших от голода крестьян. Вот, в Харькове в это время 250 человек мертвыми находили на улице каждую ночь, и у многих из них, по воспоминаниям местного консула, не было печени – ее на пирожки пускали. Вот, в тот самый год, когда происходила эта штука в Харькове с печенкой, из СССР на экспорт было отправлено 47 тысяч тонн мясомолочных продуктов, 57 тысяч тонн рыбы. Это пишет Марк Солонин. Собственно, это была суть политики индустриализации – убить 10 или больше миллионов человек, чтобы найти деньги для Кана.

Теперь мне скажут, что Сталин оборонялся. История 1925 года, рассказанная Виктором Суворовым в «Последней республике». 1925 год. Во Францию приезжает красвоенлет, красный военный летчик Минов. Задание Минова – купить 4 тысячи военных авиационных двигателей. У Гитлера на Восточном фронте на 22 июня, напоминаю, было меньше. И суть дела заключается в том, что Минов, правда, не смог полностью исполнить свое задание, потому что столько двигателей у Франции не было. Но он был инкогнито, и было очень смешно, когда министр авиации Франции узнал о его визите и в самый последний момент прибежал с букетом цветов в вагон с сожалением, что коллега уже уезжает, столько не повидав.

А вот вопрос, от кого Сталин оборонялся в 1925 году? От империалистов? Он покупал у них моторы. От немцев? В этот момент, собственно, СССР тренировал немцев на своих полигонах. Если Сталин боялся реванша Германии, зачем он тренировал немецких генералов? Эти тренировки прекратились только с приходом к власти Гитлера, но по инициативе Гитлера, а не Сталина.

От кого защищался Сталин, подписывая контракт с фирмой Кана в 1929 году, контракт, который стоил России 20 или сколько миллионов трупов? От Гитлера? Гитлер пришел к власти в 1933-м. От коварных империалистов? Так, вроде, как бы, у них все покупали.

Наконец, если Сталин оборонялся, почему же оружие, которое он делал, было наступательным? Вот, с легкой руки Виктора Суворова есть прекрасный пример. Это пример танка БТ, который, собственно, был танком, на самом деле, американского конструктора Кристи, который был куплен в 1930 году и производился в Харькове на заводе, построенном американским же конструктором Каном в количестве 22 штуки в день. БТ был замечательный танк. Он сражался в Испании, он прекрасно проявил себя там, он проделал за двое суток марш в 630 километров, марш-бросок к реке Эбро. Под Халкин-Голом сражались именно БТ, 800-километровый марш-бросок по монгольской степи. Наконец, в 1945 году БТ тоже был основным танком в войне с японцами, он прошел марш-броском 820 километров. И, собственно, всего БТ к 1940 году в войсках было произведено 5300 штук. То есть всего танков БТ к началу Второй мировой в Красной армии было больше, чем всех типов танков во всех странах мира.

Ну, собственно, из Эбро и войны против Японии нельзя не заметит одну особенность танка БТ – он был оптимизирован для европейских дорог и монгольских степей. Как иронизирует Виктор Суворов, у БТ был единственный недостаток: эти танки невозможно было использовать на советской территории.

Другой пример – мины. Советская промышленность, когда Иван Старинов вспоминает в «Минах ждут своего часа» как инженерное управление Красной армии направило заявку на 120 тысяч железнодорожных мин замедленного действия, которые, естественно, могли сыграть решающую роль в борьбе против захватчиков. Вместо заказанного количества, цитирую, было получено 120 мин.

Еще один замечательный пример – стратегический бомбардировщик, Ту-4, скопированный после войны Россией. Естественно, с такими подробностями, что копировали с американского Б-29 полностью, включая отверстия в панели управления под банку с Кока-колой. Единственная проблема, как я уже сказала, что стратегический бомбардировщик был скопирован после войны, когда была взорвана ядерная бомба, то есть было необходимо найти для нее носитель.

Возникает вопрос: как же Сталин, который превратил всю страну в фабрику по производству оружия, почему же у него не было стратегических бомбардировщиков? Ответ заключается в том, что стратегический бомбардировщик – это оружие возмездия. Вот, если на тебя напали, то ты тогда летишь в тыл своему противнику и бомбишь заводы, на которых производится оружие, с которым на тебя напали. А если ты нападаешь и хочешь захватить заводы, на которых производится оружие, чтобы потом нападать еще и еще, то, конечно, стратегические бомбардировщики тебе не нужны, поэтому вместо стратегических бомбардировщиков у Сталина были самолеты типа Ил-2, самолеты, предназначенные не для воздушных боев, а для уничтожения противника на земле. Да, собственно, и советских летчиков учили наносить удары по наземным целям, а не воздушным боям.

Вот, с легкой руки Суворова бросается в глаза вот это – наступательный характер вооружений, которые имел Сталин. Но есть еще более страшная вещь. Первая мировая война была позиционной войной с фронтами, которые нельзя прорвать. И Сталин готовился прорывать фронты. Фронты можно облететь, фронты можно обойти на танке, еще их можно завалить телами.

Есть такая уникальная битва в мировой истории при Изандлване 22 января 1879 года. Это битва, в которой воины-зулусы, вооруженные копьями и дубинками, побили английскую армию. Почему? Потому что у англичан кончились патроны.

Почему не прорывались фронты в Первую мировую? Потому что ни одно правительство не могло позволить себе потерять 10 или 100 тысяч человек в атаке. Сталин создал такой строй, который это позволял. В этом смысле, действительно, Сталин – это уникальное явление в человеческой истории, потому что все полководцы выигрывали битвы с теми армиями, которые у них есть, и нуждались в талантливых военачальниках. И только Сталин и, пожалуй, еще Цинь Шихуанди, основатель империи Цинь, они создавали страну, которая создаст армию, которая позволит выигрывать битву при любом полководце.

Собственно, вот эта замечательная фраза «трупами завалили», которую Сталин сказал Жукову и которую Жуков вычеркнул из воспоминаний своих последующих, эту фразу Жуков сам говорил Эйзенхауэру, когда на вопрос его «Как вы проводите атаку по минному полю?» Жуков ответил «Подходя к минному полю, наша пехота проводит атаку так, как будто этого поля нет». Как это выглядело с точки зрения немецких наблюдателей? «До самого конца войны русские, не обращая внимания на потери, бросали пехоту в атаку в почти сомкнутых строях», – это генерал Меллентин.

«Атаки русских проходят, как правило, по раз и навсегда заданной схеме, большими людскими массами, повторяются по несколько раз без всяких изменений», – это немецкая разведка в 1942 году.

«Большие плотные массы людей маршировали по минным полям. Люди в гражданском и бойцы штрафных батальонов двигались вперед как автоматы, бреши в их рядах появлялись, когда кого-нибудь убивало или ранило взрывом мины. Это было жутко, невероятно бесчеловечно. Ни один из наших солдат не стал бы двигаться вперед», – это уже немецкий офицер о боях под Киевом. Это описание немцев.

Описание с русской стороны, я уже цитировала воспоминания Николая Никулина, членкора Российской академии художеств, который в 1941 году воевал под Ленинградом. Вот это его описание геологических слоев трупов, павших в боях у станции Погостье: «У самой земли лежали убитые в летнем обмундировании, в гимнастерках и ботинках. Над ними рядами громоздились морские пехотинцы в бушлатах и широких черных брюках. Выше – сибиряки в полушубках и валенках, еще выше – политбойцы в ватниках и тряпичных шапках, на них – тела в шинелях и маскхалатах». Это не значит, что с той стороны были такие же геологические завалы. Потому что когда Николай Никулин встретился после войны с человеком, воевавшим с той стороны, то оказалось, что тот спокойно просидел, ну, более или менее спокойно всю зиму в землянке. Ну да, пришел к ним один раз молоденький лейтенантик, попытался вести наступление, вскочил на бруствер, крикнул «За родину, за фюрера», получил пулю и никто в наступление не пошел.

Собственно, важно понять, что эта тактика не менялась. Вот, что делал Жуков под Ельней в августе 1941 года? Бросал пехоту на штурм врытых в землю танков и минных полей. Что делал Жуков подо Ржевом? 15 месяцев бросал дивизию за дивизией на штурм укрепленных немецких позиций. Потери войск превысили 2 миллиона человек, вдвое превзойдя потери в Сталинградской битве. Но так как успеха добиться не удалось, то битва подо Ржевом, самая кровопролитная битва за всю историю человечества фактически вычеркнута из истории нашей войны.

Самое удивительное, что ничего не изменилось и тогда, когда Красная армия начала наступать. В 1944 году потери составили 6,5 миллионов солдат и офицеров убитыми и ранеными, то есть, цитирую Бешанова по книге «1944-й – «победный», «как и в предыдущие годы действующая армия была израсходована почти на 100%». Даже в 1945 году при взятии Берлина ежесуточные потери Красной армии составляли по 15 тысяч человек в день. Это были самые большие потери за войну, то есть со времени Ржева ничего не изменилось.

Теперь самый страшный вопрос: когда появилась эта стратегия? 30 ноября 1939 года начинается зимняя война с Финляндией. В ней безвозвратно потрачено 129 тысяч человек. Очень много спорят, была эта война поражением или победой Сталина. Но самое важное – это как он отнесся к этой войне. А он отнесся к этой войне так, что он назначил маршала Тимошенко, который ею командовал, наркомом обороны вместо Ворошилова и произошло это 8 мая 1940 года.

Что значится на мобилизационном плане Красной армии на 1941-й год? Цитирую: «Потребность на покрытие предположительных потерь на год войны в младшем начальствующем составе и рядовом составе, рассчитано исходя из стопроцентного обновления армии». Кстати, когда мобилизационный план подписан? 18 мая 1940 года. Учитывая, что в нем указывается цифра «7 миллионов 850 человек» до начала войны, мобилизации, то если мы, исходя из стопроцентного обновления умножим эти 7 миллионов 850 тысяч на 4 года войны, то окажется, что даже экономия произошла. Сталин планировал потерять именно солдат больше, чем потерял.

То есть надо понимать, что когда Сталин загонял людей в колхозы и ГУЛАГ, это было не только для того, чтобы отобрать у крестьянина хлеб, который отдавали Кану. Не только для того, чтобы посадить его на трактор, с которого легко пересесть на танк. Это было для того, чтобы сделать из гражданина раба, исходя из стопроцентного обновления армии.

Третье. Армия рабов предусматривает особую командную структуру. Так принято было во всех остальных армиях мира, что военачальник командует своими войсками, если надо, впереди. Когда Александр Македонский в битве при Гидаспе он был, он переправлялся впереди войска. Или, там, Наполеон на Аркольском мосту. А, вот, 311-я дивизия, Николай Никулин, та же самая деревня Погостье. Никулин видит ее командира. Цитирую: «Я заглянул в щель сквозь приоткрытую обмерзлую плащ-палатку, заменявшую дверь, и увидел при свете коптилки пьяного генерала, распаренного в расстегнутой гимнастерке. На столе стояла бутыль с водкой, лежала всякая снедь, рядом высились кучи пряников, у стола сидела полуголая и тоже пьяная баба». Штатная численность дивизии стрелковой в 1941 году – 14 тысяч человек. 311-я дивизия, которой командовал этот замечательный генерал, потеряла убитыми 60 тысяч, пропустила через себя 200 тысяч.

Никулин вспоминает, что в пехотных дивизиях уже в 1941-42 году сложился костяк снабженцев, медиков, контрразведчиков, штабистов и тому подобных людей, образовавших механизм приема пополнения и отправки его в бой на смерть.

Вот тут я возражу Никулину, что этот костяк сложился раньше, не в 1941-м. Он сложился еще в 30-х. И костяк такого рода не мог сложиться в армии Александра Македонского, в армии Кутузова и даже в армии Гудериана. Или Эйзенхауэра.

Вот, возьмем, допустим, битву за Гуадалканал, другая битва Второй мировой войны, самая страшная на истощение битва между японцами и американцами на Соломоновых островах. Это американо-японский Ржев. Если мы посмотрим на фото, мы увидим там японские трупы, устилающие поле как подо Ржевом. Только там среди этих трупов был генерал-майор Юмио Насу, убит 25 октября 1942 года, когда лично вел свои войска в наступление.

Генерал-лейтенант Масао Маруяма не был убит, но он лично вел свои войска через джунгли в атаку на взлетное поле Хендерсона. В это время другой японский генерал Тадаши Сумиёши шел вдоль берега с запада. Вот это одна из самых страшных вещей, которая происходит, когда ты начинаешь читать другие части Второй мировой войны.

Мы привыкли думать, что, вот, мол, была битва при Гидаспе, но это было давно, 2 тысячи лет назад. А теперь есть штаб и есть передовая. И вдруг, когда читаешь историю других фронтов Второй мировой, понимаешь, что там было не так. Да, конечно, ну, не Гидасп, но ни одна другая армия этой войны не была устроена таким образом, пушечное мясо и твердый костяк, посылавший его на убой.

Вот, в воспоминаниях Гудериана есть такая фраза, что… Он спорит с другим генералом: «Особенно был недоволен Бек уставными требованиями, написанными Гудерианом, что командиры всех степеней обязаны находиться впереди своих войск. «Как же они будут руководить боем?» – говорил он, не имея ни стола с картами, ни телефона?» То, что командир дивизии может выдвинуться вперед настолько, что будет находиться там, где его войска вступили в соприкосновении с противником, было свыше его понимания». Это была доктрина Гудериана.

Нам говорят, Сталин только защищался. Проблема заключается в следующем. Если во внутренней политике вся политика Сталина с 1927 года направлена на создание наступательного оружия и армии рабов, то внешняя направлена на создание конфликтов, которые позволят убить чужим ножом и грабить во время пожара. При этом Сталин располагал гигантским ресурсом западных коммунистов, их попутчиков, полезных идиотов. Сталин прекрасно знает о реваншистских мечтах в Германии, но он тренирует немецких офицеров. Собственно, самим своим приходом к власти Гитлер обязан Сталину: на выборах 6 ноября 1932 года Гитлер получает 33% голосов, а социал-демократы и коммунисты вместе получили 37%. То есть если бы коммунисты вступили в коалицию с социал-демократами, Гитлер не пришел бы к власти и реванша бы не случилось.

Проблема заключается в том, что еще до 1939 года Сталин пытался развивать войну как минимум в двух местах – в Испании в 1936-м и в Чехословакии в 1938-м, и оба раза делал совершенно одно и то же. Он вел свою политику так, оба раза через Пятую колонну в лице Коминтерна и полезных идиотов, чтобы Франция и Англия объявили войну Гитлеру, а Сталин оказался в стороне.

Намерения Сталина были вполне понятны, были выражены им самим в речи на заседании Политбюро от 19 августа 1939 года. «В интересах СССР, родины и трудящихся, чтобы война разразилась между Рейхом и капиталистическим англо-французским блоком. Нужно сделать все, чтобы эта война длилась как можно дольше в целях изнурения двух сторон». Когда не получилось, 23 августа был заключен пакт Молотова-Риббентропа, через неделю началась Вторая мировая. Перерыв на новости.

Следует понимать, что не Гитлер начинает Вторую мировую – ее начинают союзники Гитлер и Сталин. Гитлер вторгается 1 сентября в Польшу и объявляет войну, а Сталин входит без объявления войны 17 сентября, и Англия и Франция не объявляют ему войну в надежде, что когда-нибудь он вонзит нож в спину Гитлера. То есть Сталин гораздо умнее. И в те 2 года, которые Сталин и Гитлер совместно ведут Вторую мировую войну, Сталин оккупирует территории с населением в 23 миллиона человек, получая общую границу с Германией. Вопрос: если Сталин собирался защищаться, зачем он создавал общую границу со страной, которая может на него напасть?

Когда в это время Сталин планирует напасть и на кого? Я всем рекомендую замечательную статью Марка Солонина «Три плана товарища Сталина», потому что понятно, что у Сталина не было единого плана, там, с 1925 года, как начинать войну за мировое господство, и, естественно, все менялось в соответственно с обстановкой.

Первое, что показывает Солонин, что зимой 1939 года существовал план войны против Англии в союзе с Гитлером, вплоть до ударов по Индии. Видимо, этот план существовал на случай, если Германия окажется слабой стороной, чьего краха нельзя допустить. Этот план рухнул в мае 1940-го. После блицкрига по Франции стало ясно, что Германии помощь не нужна. Кстати, косвенным доказательством существования этого плана, на мой взгляд, является Катынский расстрел. Потому что по Катынским расстрелам решение было принято 5 марта, расстрелы закончились в конце апреля, а блицкриг во Франции 10 мая – 22 июня. Это было одно из самых слабых мест Сталина – он никогда не думал, что что-нибудь пойдет не по нему.

Второй план, очень много его следов, это, действительно, план начать войну в 1942 году, о котором очень много говорят наши историки, потому что, действительно, те темпы развертывания и формирования корпусов, которые мы наблюдаем зимой 1941 года, это война на 1942-й год. Сталин думает, что он может ждать, потому что он держит Гитлера за яйца и нависает над румынской нефтью.

Третий план принимается по Солонину после 6 апреля 1941 года. Это очень важный момент. Что происходит в это время? В Югославии происходит переворот, новое правительство обращается за поддержкой к СССР. 3 апреля югославская делегация прилетает в Москву, 6 апреля подписан договор о взаимопомощи и в ту же ночь Гитлер вторгается в Югославию. Видимо, это переломный момент, после которого Сталин понимает, что война, все-таки, должна произойти в этом году.

И, наконец, у Солонина есть предположение, что в самый последний момент, уже в июне, когда обе армии развертывались, потому что, естественно, развертывались обе армии, они наблюдали за собой и друг другом, был принят четвертый план, который, Солонин предполагает, мог быть введен в действие с 23 июня. Казалось бы, это невероятно, что Гитлер опередил Сталина на один только день. Но если учесть, что в современных войнах, когда масштабы мобилизации скрыть нельзя, нападение, действительно, происходит более или менее одновременно… Там, та же война 1967 года Израиля. Израиль ударил первым, ну, потому что он видел, что арабы собираются.

Это вполне возможно, особенно если учесть… Тогда становится ясным очень странное поведение Сталина, когда он 22 июня отказывается верить в то, что немцы, действительно, наносят удары. Потому что если мы можем судить по другим войнам, война, конечно, должна была начаться с провокации, с утверждения, что это Гитлер напал.

Кстати, поразительно, что, несмотря на упреждающий удар Гитлера, Сталин не счел нужным отказываться от остальных частей наступательной операции. В частности, 25 июня он начинает войну с Финляндией. Видимо, он считает… Он знает, каким подавляющим техническим преимуществом обладает Красная армия, он начинает войну по классической схеме. Сначала Советский Союз заявляет, что Финляндия на него напала, потом самолеты наносят удар по финским войскам.

Ход этой войны прекрасно описан у Солонина. Еще поразительней другая война, против Ирана, которая начинается 25 августа 1941 года. Это совершенно невероятно. В тот момент, когда немцы рвутся к Москве, Сталин не думает прекращать разработку наступательной операции против Ирана, начатой в июне (разработки).

По состоянию на 22 июня на западной границе Красная армия имела невиданную мощь, 12 с лишним тысяч танков, свыше 10 тысяч самолетов, около 60 тысяч орудий и минометов, и ей противостояли 3600 танков и 2500 самолетов Вермахта. И к концу сентября Красная армия потеряла все эти танки и самолеты, и даже больше, и 3,8 миллионов единиц стрелкового оружия. Это было тем более поразительно, что некоторые виды этого оружия превосходили противника во много раз, в частности, тяжелый танк КВ, если он, конечно, ходил и стрелял, тогда, когда он ходил и стрелял, был способен уничтожить абсолютно все немецкие танки тогдашние. И есть многократные описания немцев о том, как они встречались с этим танком, в частности, генерала Рейнгардта, о том, как танк втаптывал все, включая 150-миллиметровую гаубицу.

Есть описание боя танка КВ, который вел лейтенант Зиновий Колобанов против колонны из 40 немецких танков. Он подбил 22 и уполз невредимым, получив 156 прямых попаданий. То есть танк КВ вел себя на поле боя с частями Вермахта точно так же, как он вел бы себя, ну, скажем, на поле боя при уже упомянутом Гидаспе.

Если учесть, что только КВ было 265 единиц, то получается, что только танки КВ могли уничтожить все танки Вермахта без какого-то ущерба для себя.

Произошел тогда невиданный разгром. Есть 2 главных объяснения того, как это произошло, Суворова и Солонина, которые дополняют друг друга. В целом, они сводятся к тому, что… Вот, объяснение Суворова: «Армия была уничтожена именно потому, что готовилась к нападению. Она раскрылась для удара, аэродромы, придвинутые к границе на расстояние 8 километров, были разбомблены, снаряды, высыпанные на грунт, были захвачены». Немного дополню это объяснение тем, что… Вот, понятно, что, превосходя германскую армию во многом, Красная армия уж точно уступала ей в скорости развертывания.

И вообще есть общая историческая закономерность, которая гласит, что иногда гигантские армии более уязвимы, чем кажется, как это Луций Лукулл при Тигранакерте разбил гигантскую армию, которая за несколько часов перед этим хвасталась, как она будет делить римлян.

Количество – это само по себе качество. Эта знаменитая фраза не случайно приписывается Сталину. Она совершенно справедлива. Но иногда количество превращается в качество неожиданным способом, когда количество начинает бежать. Это как со стадом бизонов. Вот, стоит охотник и стреляет. И если стадо бизонов побежит на охотника, то охотника ничего не спасет. Но если они побегут прочь, то их ничто не остановит.

Очень важна была сама структура армии. Я уже говорила, что Сталин создавал армию смертников. Для этого штаб требовалось от смертников отделить. В первые же дни войны, соответственно, было страшное смятение, потому что была потеряна связь со штабом, что не могло быть у Гудериана, который, ну, так и пишет в своих воспоминаниях: «Я немедленно сел в свою машину и отправился к своим танкистам».

В России была обратная картина. Чекисты, нквдшники и командиры всех мастей драпали. Но, конечно, самая главная причина и того, и другого была великая ненависть народа к Сталину. Не было повода его защищать. В спину стреляли. Первые выстрелы войны, которые услышал в Ковеле полковник Федюнинский, были выстрелы украинских повстанцев, которые его обстреливали. Во Львове 24 июня комиссар 8-го мехкорпуса Попель констатирует, что по ним стреляют люди в красноармейской форме. Он, правда, их принимает за гитлеровских десантников, но проблема в том, что Гитлер никаких десантов никуда не выбрасывал.

То есть несомненно в войсках было достаточное количество фанатиков, готовых умереть для Сталина. Но еще больше в них было крестьян, которых Сталин ограбил. И даже если в них были те хозяева жизни, которые грабили зажиточных крестьян, то жертвовать собой ради Сталина эти ребята не собирались. В результате этого повального бегства даже те, кто были за Сталина, не могли оказывать сопротивления. Механику того, как это происходило, описывает Солонин очень хорошо.

Вот самолеты. Да? Они не погибали в бою, их не бомбили на мирно спящих аэродромах как это утверждает официальная наука и даже как это считал Виктор Суворов. Они просто в связи с отходом других войск получали приказ перелететь на тыловой аэродром, потом на другой тыловой аэродром, потом еще. После трети таких перелетов у самолетов не оставалось ни горючего, ни техников, летчики грузились на грузовики, уезжали.

Вот танки. Марк Солонин приводит потрясающие данные по танкам. 26 июня южнее Ровно 43-я танковая дивизия 19-го мехкорпуса вступает в бой. У нее есть 237 танков, а в атаку идет сводная танковая группа в составе двух танков КВ, два танка Т-34 и 75 танков Т-26. А куда делись остальные?

Вот, 37-я танковая дивизия. По состоянию на 22 июня в дивизии 316 танков, боевые потери – 0, а на 26 июня остался 221 танк.

Вот совершенно уникальная дивизия 3-я танковая, которая к 28 июня за 6 дней из 337 танков в дивизии осталось 255, а численность личного состава упала на 67%. Уникальность дивизии в том, что она стояла в глубоком тылу и передвигалась не от фронта, а к фронту. Кстати, медленней она это делала, чем движущийся в противоположном направлении ей танковый корпус Майнштейна.

Есть ли что-то, что Красная армия в это время не теряла? Ответ Солонина прекрасный: «Грузовики». Та самая 10-я танковая дивизия, в которой из 363 танков через 4 дня осталось 39. Вот, из 860 ее грузовиков за Днепр пришло 613 машин.

Вот, самое страшное заключается в том, что всё то оружие, которое было собрано ценой чудовищных потерь, чудовищных лишений русского народа, ради которого погибли не миллионы, а десятки, видимо, миллионов людей, все это пропало. Досталось немцам. И, вот, ответов на вопрос, что было причиной этого беспримерного бегства, может быть только два. Один, что весь российский народ превратился в трусов. Я должна сказать, что есть нации, которых их недруги часто называют трусливыми, тех же турок. Но я не помню, чтобы Наполеон или Карл Шведский, или имам Шамиль называли трусами российских солдат. А тут вот получалось, трусы драпали так, что немецкие войска продвигались по 14-20 километров в день, то есть фактически со скоростью, с которой идет пеший человек.

И одно объяснение, что все русские превратились в трусов. Другое объяснение заключается в том, что солдаты бросали оружие или переходили на сторону немцев, потому что ненавидели Сталина.

Это, ведь, очень такая, большая проблема. Ты превращаешь людей в стадо рабов, потом гонишь это стадо на врага. Великий психолог Сталин понимал, что стадо одолеет все, но проблема в том, что если стадо спугнуть, то оно не остановится.

Вот те, кто являются поклонниками Сталина, полагают, видимо, то, что Сталин был величайший человек в мировой истории, который с 1927 года готовился к оборонительной войне против нацистской Германии, но почему-то был не готов. Он готовился к войне ни в коем случае не наступательной, но при этом не думал, что Гитлер нападет.

Еще Сталин создал прекрасную армию техники, но вот народец ему попался паршивый, все сплошь садисты и предатели, которые только и норовили перебежать к врагу. То есть надо понимать, что тот, кто говорит, что Сталин – гений, тот говорит, что все 3 миллиона людей, которые стояли на границе, которые бросали самое лучшее в мире оружие, бежали, сдавались в плен, вот эти люди приравнивают весь русский народ к трусам, предателям и слабакам. Собственно, так поступил и сам Сталин, ведь, собственно, когда он учреждал заградотряды… Это невиданная история. Когда в российской истории были заградотряды? У нас в войне против шведов были заградотряды? У нас в войне против Наполеона были заградотряды? Как получилось, что нация нуждалась в заградотрядах? Вот, или мы считаем этих людей трусами и тогда Сталин – замечательный человек, только ему народец попался плохой, или мы считаем этих людей нормальными и тогда говорим, что у них не было причин сражаться за людоеда.

Я напомню, что летчики перелетали через фронт. Я напомню, что 600 тысяч «хиви» было добровольных помощников, беспримерное число людей, которые перешли от одного людоеда к другому людоеду не потому, что они считали Гитлера хорошим, а потому что они со Сталиным не могли смириться.

Ну хорошо, вы мне скажете, почему бежали, понятно. Почему остановились? 2 слова – эффективность насилия. Обычно, когда читаешь историю успеха, настоящего успеха Мао Цзэдуна или Хо Ши Мина, вот это бросается в глаза, эффективность насилия. Не было никакой добровольческой армии, которая отступала с Мао. Были комиссары, которые приходили к крестьянам и говорили «Мы знаем, что ваш сын убежал в лес, чтобы не вступать в армию. Так вот если он не вернется и не вступит, вы сдохнете с голоду». И комиссары эти выслеживали этих крестьян, когда сыну в лес понесут еду, потому что у них, комиссаров тоже мотивация была шкурная: их расстреливали, если они не приведут рекрутов. И не было никакой особой любви в южновьетнамских селах к вьетконговцам. Просто было известно: сдашь вьетконговца – вырежут всю семью с дикой жестокостью.

Вот, и Мао, и Хо Ши Мин были, конечно, лишь учениками Сталина. Что делал Сталин? Первое. Была объявлена политика выжженной земли – уничтожить русских, чтобы уничтожить немцев. 29 июня 1941 года великий и мудрый товарищ Сталин приказал не оставлять противнику ни килограмма хлеба, ни литра горючего, то есть 40 миллионов населения, оставшегося под немцами, обречено было тем самым на голодную смерть, если б был выполнен этот приказ. 28 сентября 1941 года Жуков разъясняет всему личному составу, что все семьи сдавшихся врагу будут расстреляны. 17 ноября знаменитая директива, во исполнение которой, собственно, Зоя Космодемьянская и поджигала крестьянские избы, цитирую: «Разрушать и сжигать дотла все населенные пункты в тылу немецких войск на расстоянии в 40-60 километров в глубину от переднего края и на 20-30 километров вправо от дорог».

Потом эта политика выжженной земли была заменена другой, партизанским террором. «Всех нужно поднимать, хотят или не хотят», – это слова Сталина на совещании по партизанам в сентябре 1942 года. Следует понимать, что сталинские партизаны были не партизаны, это были диверсанты. У нас мало, к сожалению, книг по советским партизанам. Довольно уже давно Александр Гогун написал блестящую книгу «Сталинские коммандос», которая, в общем, представляет удивительное чтение, потому что ты там видишь эволюцию того, что с ними происходило. Вначале это были диверсанты, которые делали 2 вещи – или они сразу сдавались немцам… Книга Гогуна, в основном, об Украине. Были случаи даже, когда они настолько не хотели сражаться, что их приходилось расстреливать прямо в самолете. Либо начинали терроризировать крестьян.

Вот, удивительные воспоминания того времени. Андрей Сермуль – это воевал в Крыму человек. Он рассказывает, как они обстреляли группу немцев, охранявших военнопленных, цитирую, «и вдруг с удивлением видим, что вместо того, чтобы залечь или к нам бежать, они (то есть военнопленные) со своими охранниками разбегаются».

Вот другая цитата, из Михаила Наумова (тоже партизанский вожак): «Приходилось использовать принудительную мобилизацию в партизаны, угрожая расстрелом».

Собственно, конечно, была еще и третья функция тогда у партизан, которую сейчас с успехом применяют палестинцы: устроить что-то рядом с деревней, чтобы потом гитлеровцы пришли и уничтожили деревню.

И вот поразительно в книге Гогуна видишь, как сначала машина сбоила, потому что партизаны либо сдавались, либо их сдавали, а потом как она, чихая, завелась и поехала, потому что отряд приходит в деревню и любой человек, которого они поймали призывного возраста, либо уходит в лес с партизанами под угрозой расстрела, или его расстреливают, или в деревне устраивается что-нибудь такое, что потом гитлеровцы придут и по подозрению расстреляют.

Вот, еще раз, это был сплошной террор в собственном тылу против собственного населения и он возымел прекрасное действие. Ну и, конечно, если в тылу занимаетесь террорами, то как же это выглядит на фронте? Ну, на фронте это выглядит как заградотряды.

Я еще раз говорю, что это абсолютно невиданное в истории явление. И вот это важно понять, что та фраза «Количество – это тоже вид качества», она, наконец, сработала. Огромное количество ненавидящих тебя людей при нападении начинают бежать. Но когда вражеское нападение выдохнется, когда сзади построятся заградотряды, то эта фраза начинает работать. Вот, мне кажется, это самое важное – понимать, что потери там под Ельней, подо Ржевом, вот, стопроцентное обновление в армии в 1944 году – это не вынужденные события, это не следствие бездарности Жукова, это не тактическая импровизация. Это стратегия, которая заключалась в том, что Россию надо было потратить, чтобы завоевать весь мир.

Как там говорил Астафьев? Сталин – это великий погубитель народа русского. И, действительно, да, эта система не могла не выиграть войну. Была масса привходящих обстоятельств. Было то, что Гитлер был, действительно, чудовищем. Было то, что какая-то часть населения, которая осталась под немцами, там, к 1943 году решила, что хрен редьки не слаще. Было патриотическое воодушевление бесспорно. Но прежде всего со стороны Сталина, заметим, это был четкий расчет потратить армию, исходя из стопроцентного обновления каждый год войны. Потому что если вы представите себе, какой приз имел Сталин… Ведь, перед ним вся Европа, миллионы и миллионы новых людей, которых можно поставить к станку и загнать в лагеря. Ну, что ж жалеть этих несчастных русских-то?

Другое дело, что получилось, что Сталин не достиг своей цели. Он не покорил всю Европу, он покорил только половину Европы. Он, видимо, рассматривал это как поражение. Известно, что он как раз не принимал участия в парадах и не праздновал 9 мая в отличие от наших нынешних.

Но важно, мне кажется, понимать эти 2 вещи. Первое. Сталин сжег Россию, чтобы завоевать мир. Мир не завоевал, а Россию спалил дотла. Сталин организовал не победу во Второй мировой войне, а он организовал всю Вторую мировую войну, причем эту Вторую мировую войну он, с его точки зрения, проиграл.

Честно говоря, я, как ни странно, не большой охотник копаться в прошлом. Вот, все, что я говорю, можно было бы и не говорить. Вот, например, китайцы – они поступают по-другому. Они прекрасно знают, что такое Мао. Они дали зарок себе (партия), что этого не повторится. Ну, публично они Мао не критикуют, хотя, в Китае постоянно появляются книжки о том, что такое Мао, которые явно не могли быть написаны без, грубо говоря, сообщничества высших чинов китайской компартии – это там, прежде всего, неизвестный Мао Юн Чжан.

Но так получилось, что наша страна, все-таки, уже стала это обсуждать. И теперь это не обсуждать нельзя, потому что альтернативная вещь – это вот то, что делают сейчас из победы люди, которые, слава богу, на Сталина ничуть не похожи, потому что, все-таки, Сталин мечтал владеть всем миром. А эти всего лишь мечтают экспортировать на Запад нефть и импортировать оттуда все остальное, и счастливо жить на это. И это совсем другая история. Сталин – это был, действительно, визит Сатаны в Москву, визит Воланда, как писал Булгаков. Эти – ну, это даже смешно их… Смешно обсуждать.

Но тем не менее, так получилось, что мы уже ввязались в этот диалог. И не продолжать его невозможно. Прежде всего, потому что это наш долг перед теми людьми, которые пали. Конечно, можно закрыть глаза и сказать, что «вы знаете, они пали с именем Сталина на устах». Кстати, многие пали точно так же, как в Северной Корее, наверняка, многие любят Ким Чен Ира и падут с именем Ким Чен Ира на устах.

Но важно понимать, что те, которые называют Сталина гением, те, которые разоряются по поводу того, как он велик, они предают память десятков миллионов погибших в этой войне, они называют этих людей имплицитно трусами и предателями, потому что они бежали в 1941 году. Почему же они бежали, если Сталин был такой великий? Почему же для них понадобилось создавать заградотряды? Вот, это я прошу запомнить: либо мы отдаем должное российскому народу, который вынес эту невероятную вещь в XX веке, либо мы плюем на могилу российского народа, плюем на могилу нескольких десятков миллионов человек и называем Сталина гением.

General George S. Patton was assassinated to silence his criticism of allied war leaders

General George S. Patton

General George S. Patton

George S. Patton, America’s greatest combat general of the Second World War, was assassinated after the conflict with the connivance of US leaders, according to a new book.

The newly unearthed diaries of a colourful assassin for the wartime Office of Strategic Services (OSS), the forerunner of the CIA, reveal that American spy chiefs wanted Patton dead because he was threatening to expose allied collusion with the Russians that cost American lives.

The death of General Patton in December 1945, is one of the enduring mysteries of the war era. Although he had suffered serious injuries in a car crash in Manheim, he was thought to be recovering and was on the verge of flying home.

But after a decade-long investigation, military historian Robert Wilcox claims that OSS head General “Wild Bill” Donovan ordered a highly decorated marksman called Douglas Bazata to silence Patton, who gloried in the nickname “Old Blood and Guts”.

His book, “Target Patton”, contains interviews with Mr Bazata, who died in 1999, and extracts from his diaries, detailing how he staged the car crash by getting a troop truck to plough into Patton’s Cadillac and then shot the general with a low-velocity projectile, which broke his neck while his fellow passengers escaped without a scratch.

Mr Bazata also suggested that when Patton began to recover from his injuries, US officials turned a blind eye as agents of the NKVD, the forerunner of the KGB, poisoned the general.

Mr Wilcox told The Sunday Telegraph that when he spoke to Mr Bazata: “He was struggling with himself, all these killings he had done. He confessed to me that he had caused the accident, that he was ordered to do so by Wild Bill Donovan.

“Donovan told him: ‘We’ve got a terrible situation with this great patriot, he’s out of control and we must save him from himself and from ruining everything the allies have done.’ I believe Douglas Bazata. He’s a sterling guy.”

Mr Bazata led an extraordinary life. He was a member of the Jedburghs, the elite unit who parachuted into France to help organise the Resistance in the run up to D-Day in 1944. He earned four purple hearts, a Distinguished Service Cross and the French Croix de Guerre three times over for his efforts.

After the war he became a celebrated artist who enjoyed the patronage of Princess Grace of Monaco and the Duke and Duchess of Windsor.

He was friends with Salvador Dali, who painted a portrait of Bazata as Don Quixote.

He ended his career as an aide to President Ronald Reagan’s Navy Secretary John Lehman, a member of the 9/11 Commission and adviser to John McCain’s presidential campaign.

Mr Wilcox also tracked down and interviewed Stephen Skubik, an officer in the Counter-Intelligence Corps of the US Army, who said he learnt that Patton was on Stalin’s death list. Skubik repeatedly alerted Donovan, who simply had him sent back to the US.

“You have two strong witnesses here,” Mr Wilcox said. “The evidence is that the Russians finished the job.”

The scenario sounds far fetched but Mr Wilcox has assembled a compelling case that US officials had something to hide. At least five documents relating to the car accident have been removed from US archives.

The driver of the truck was whisked away to London before he could be questioned and no autopsy was performed on Patton’s body.

With the help of a Cadillac expert from Detroit, Mr Wilcox has proved that the car on display in the Patton museum at Fort Knox is not the one Patton was driving.

“That is a cover-up,” Mr Wilcox said.

George Patton, a dynamic controversialist who wore ivory-handled revolvers on each hip and was the subject of an Oscar winning film starring George C. Scott, commanded the US 3rd Army, which cut a swathe through France after D-Day.

But his ambition to get to Berlin before Soviet forces was thwarted by supreme allied commander Dwight D. Eisenhower, who gave Patton’s petrol supplies to the more cautious British General Bernard Montgomery.

Patton, who distrusted the Russians, believed Eisenhower wrongly prevented him closing the so-called Falaise Gap in the autumn of 1944, allowing hundreds of thousands of German troops to escape to fight again,. This led to the deaths of thousands of Americans during their winter counter-offensive that became known as the Battle of the Bulge.

In order to placate Stalin, the 3rd Army was also ordered to a halt as it reached the German border and was prevented from seizing either Berlin or Prague, moves that could have prevented Soviet domination of Eastern Europe after the war.

Mr Wilcox told The Sunday Telegraph: “Patton was going to resign from the Army. He wanted to go to war with the Russians. The administration thought he was nuts.

“He also knew secrets of the war which would have ruined careers.

I don’t think Dwight Eisenhower would ever have been elected president if Patton had lived to say the things he wanted to say.” Mr Wilcox added: “I think there’s enough evidence here that if I were to go to a grand jury I could probably get an indictment, but perhaps not a conviction.”

Charles Province, President of the George S. Patton Historical Society, said he hopes the book will lead to definitive proof of the plot being uncovered. He said: “There were a lot of people who were pretty damn glad that Patton died. He was going to really open the door on a lot of things that they screwed up over there.”

 

Операция “Немыслимое:” Россия: Угроза для западной цивилизации

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО 

Окончательный (вариант) 22 мая 1945г.

Военный кабинет

Штаб объединенного планирования

ОПЕРАЦИЯ “НЕМЫСЛИМОЕ”

Доклад Штаба объединенного планирования

1. Нами проанализирована (возможность проведения) опе­рации “Немыслимое”. В соответствии с указаниями анализ осно­вывался на следующих посылках:
а) Акция получает полную поддержку общественного мнения как Британской империи, так и Соединенных Штатов, соответст­венно, высоким остается моральный настрой британских и аме­риканских войск.
б) Великобритания и США имеют полную поддержку со сто­роны польских войск и могут рассчитывать на использование не­мецкой рабочей силы и сохранившегося германского промыш­ленного потенциала.
в) Нельзя полагаться на какую бы то ни было помощь со сторо­ны армий других западных держав, хотя в нашем распоряжении на их территории находятся базы и оборудование, к использова­нию которых, возможно, придется прибегнуть.
г) Русские вступают в альянс с Японией.
д) Дата объявления военных действий – 1 июля 1945 г.
е) До 1 июля продолжается осуществление планов передисло­кации и демобилизации войск, затем оно прекращается.
В целях соблюдения режима повышенной секретности кон­сультации со штабами министерств, ведающих видами воору­женных сил, не проводились.

Цель

2. Общеполитическая цель (операции) – навязать русским во­лю Соединенных Штатов и Британской империи.
Хотя “воля” двух стран и может рассматриваться как дело, на­прямую касающееся лишь Польши, из этого вовсе не следует, что степень нашего вовлечения (в конфликт) непременно будет огра­ниченной. Быстрый (военный) успех может побудить русских хотя бы временно подчиниться нашей воле, но может и не побу­дить. Если они хотят тотальной войны, то они ее получат.
3. Единственный для нас способ добиться цели в определен­ном и долгосрочном плане – это победа в тотальной войне, но с учетом сказанного выше, в пункте 2, относительно возможно­сти скорого (военного) успеха, нам представляется правильным подойти к проблеме с двумя посылками:
а) тотальная война неизбежна, и нами рассмотрены шансы на успех с учетом этой установки;
б) политическая установка такова, что быстрый (военный) ус­пех позволит нам достигнуть наших политических целей, а после­дующее участие (в конфликте) нас не должно волновать.

ТОТАЛЬНАЯ ВОЙНА

4. Поскольку возможность революции в СССР и политическо­го краха нынешнего режима нами не рассматривается и мы не компетентны давать суждения по этому вопросу, вывести рус­ских из игры можно только в результате:
а) оккупации столь (обширной) территории собственно России, чтобы свести военный потенциал страны до уровня, при котором дальнейшее сопротивление (русских) становится невозможным;
б) нанесения русским войскам на поле сражения такого пора­жения, которое сделало бы невозможным продолжение Совет­ским Союзом войны.

Оккупация жизненного пространства России

5. Возможно такое развитие ситуации, при котором русским удастся отвести войска и тем самым избежать решающего пора­жения. В этом случае они могут принять на вооружение тактику, столь успешно использовавшуюся ими против немцев, а также в предшествующих войнах и состоящую в использовании огром­ных расстояний, которыми территория наделила их. В 1942 г. немцы дошли до рубежей Москвы, Волги и Кавказа, но методы эвакуации заводов в сочетании с развертыванием новых ресур­сов и помощью союзников позволили СССР продолжить боевые действия.
6. Фактически невозможно говорить о пределе продвижения союзников в глубь России, при котором дальнейшее сопротивле­ние (русских) станет невозможным. Трудно себе представить са­му возможность столь же глубокого и быстрого проникновения союзников, как то удалось немцам в 1942 г., при том что такое их продвижение не привело к решающему исходу.

Решающее поражение русских войск

7. Детали о наличных силах и дислокации русских войск и войск союзников приведены в Приложениях II и III и проиллюст­рированы на картах А и В. Существующий на сегодня баланс сил в Центральной Ев­ропе, где русские располагают преимуществом приблизительно три к одному, делает в нынешней ситуации маловероятной пол­ную и решающую победу союзников на этой территории. Хотя у союзников лучше обстоят дела с организацией и чуть лучше ­со снаряжением (войск), русские в войне с немцами показали себя грозными противниками. Они располагают компетентным командованием, соответствующим снаряжением и организацией (войск), которая, возможно, и не отвечает нашим стандартам, но выдержала испытание (войной). С другой стороны, лишь около трети их дивизий соответствуют высокому уровню (требований), другие значительно отстают от них, а по части мобильности все они без исключения существенно уступают соответствующим формированиям союзников.
8. Для нанесения решительного поражения России в тоталь­ной войне потребуется, в частности, мобилизация людских ре­сурсов (союзников) с тем, чтобы противостоять нынешним колоссальным людским ресурсам (русских). Этот исключительно продолжительный по срокам проект включает в себя:
а) широкомасштабную дислокацию в Европе колоссальных американских ресурсов (живой силы);
б) переоснащение и реорганизацию людских ресурсов Герма­нии и всех западноевропейских союзников.

Заключение

9. Наши выводы:
а) если политической целью является достижение определен­ного и окончательного результата, необходимо добиться пораже­ния России в тотальной войне;
б) результат тотальной войны с Россией непредсказуем, со всей определенностью можно сказать одно: победа в такой вой­не – задача очень продолжительного времени.

БЫСТРЫЙ УСПЕХ

10. Тем не менее на основе политической оценки (ситуации) может быть сделан вывод о том, что быстрая и ограниченная по­беда заставит Россию принять наши условия.
11. Перед принятием решения о начале военных действий сле­дует учесть следующее:
а) Если оценка ошибочна и достижение любой поставленной нами ограниченной цели не заставит Россию подчиниться на­шим условиям, мы фактически окажемся втянутыми в тотальную войну.
б) Ограничить военные действия каким-то одним регионом невозможно, а стало быть, по мере их развертывания нам придет­ся считаться с реальностью глобальной схватки.
в) Даже если все пойдет по плану, мы не достигнем оконча­тельного с военной точки зрения результата. Военная мощь Рос­сии останется несломленной, и русские всегда смогут возобно­вить конфликт в любой подходящий для себя момент.
12. Тем не менее в случае готовности, с учетом всех вышеизло­женных опасностей, пойти на риск ограниченной военной ак­ции, мы проанализировали возможные шаги по нанесению рус­ским удара, который бы вынудил их принять наши условия даже в той ситуации, когда они смогут избежать решающего пораже­ния и в военном отношении все еще будут способны продолжать борьбу.

Общая стратегическая ситуация

13. Из противостоящих нам русских сил самой грозной, безусловно, является Красная армия. Не существует угрозы нашим ба­зам и судам, сравнимой с немецкой угрозой, со стороны русских стратегических бомбардировщиков или подводных лодок, а пото­му основное внимание следует уделить силе и дислокации (час­тей) Красной армии.
14. Европа. Основные силы Красной армии сосредоточены в Центральной Европе. Несмотря на то что русские могут оккупи­ровать Норвегию до Тронхейма на юге и Грецию, это обстоятель­ство не окажет существенного влияния на общую стратегиче­скую ситуацию. В Европе русские могут также оккупировать Турцию и, используя свое нынешнее господствующее положе­ние в Юго-Восточной Европе, способны блокировать Проливы, предотвратив любую возможную военно-морскую акцию союз­ников в Черном море. Само по себе это не создает дополнитель­ной угрозы для нас, но Юго-Восточная Европа, включая Грецию, тут же будет закрыта для нашего влияния и торговли.
15. Ближний Восток. Чрезвычайно опасная ситуация может возникнуть в Персии и Ираке. Представляется вполне вероят­ным наступление русских в этом регионе с целью захвата ценных нефтяных месторождений и по причине исключительной важно­сти этого региона для нас. По нашим оценкам, здесь против союз­ных войск в составе трех индийских бригадных групп могут быть использованы около 11 русских дивизий. В силу сказанного труд­но представить, как нам удастся отстоять названные территории при том, что утрата этого источника поставок нефти может иметь чрезвычайно серьезные (последствия).
В силу транспортных сложностей и по причине вовлеченно­сти в (кампанию в) Центральной Европе представляется малове­роятным на начальном этапе (военных действий) наступление русских в направлении Египта.
Но они, безусловно, попытаются спровоцировать беспорядки во всех государствах Ближнего Востока.
16. Индия. Несмотря на то что русские, вне всякого сомнения, попытаются спровоцировать беспорядки в Индии, возможность про ведения ими военной акции в этом регионе представляется сомнительной.
17. Дальний Восток. На Дальнем Востоке любое соглашение между русскими и японцами позволит последним высвободить силы для укрепления метрополии или для возобновления наступ­ления в Китае. Они вряд ли смогут предпринять широкомасштаб­ные операции по возврату утерянных ими территорий. Посколь­ку, однако, решающие операции против Японии, судя по всему, придется отложить, в войне с Японией может возникнуть тупико­вая ситуация. Наступательные акции русских против союзников на Дальнем Востоке представляются маловероятными.
18. Вышеприведенные доводы и нынешняя диспозиция глав­ных сил подводят нас к выводу, что основным театром (военных действий) неизбежно становится Центральная Европа – со вспо­могательными (по характеру), но чрезвычайно важными (по по­следствиям) операциями в районе Пер сии – Ирака.
19. В Приложении 1 нами анализируется (возможность прове­дения военной) кампании в Европе. Ключевые положения наше­го анализа суммированы ниже.

Факторы, влияющие на нашу стратегию в Восточной Европе

20. В первую очередь мы будем иметь превосходство над рус­скими в воздухе и на море. Последнее позволит нам контролиро­вать Балтику, но само по себе это не сыграет существенной роли в достижении быстрого успеха.
21. В воздухе наше преимущество будет до известной степени осложняться тем обстоятельством, что силы наших стратегических бомбардировщиков поначалу должны будут базироваться в Анг­лии – даже в случае использования промежуточных аэродромов на континенте. Изнурительные нагрузки ВВС и большие расстоя­ния, которые им придется преодолевать, вряд ли позволят исполь­зовать их с той же эффективностью, как во время войны с Герма­нией.
22. Русская промышленность настолько рассредоточена, что едва ли может рассматриваться как выигрышная цель для воз­душных ударов. В то же время значительная протяженность рус­ских коммуникаций, судя по всему, может предложить нам куда более предпочтительные цели (для бомбардировок), в особенно­сти на. важных переправах через водные преграды. Однако для достижения сколько-нибудь эффективных результатов такие удары по коммуникациям должны координироваться с наступле­нием на суше.
Итак, единственным средством достижения нами быстрого (военного) успеха является сухопутная кампания, позволяющая в полной мере использовать наше преимущество в воздухе – как тактическое, так и при ударах по русским коммуникациям.
2З. Изучение топографической (карты) и общей направленно­сти коммуникаций указывает на то, что главные усилия сухопут­ного наступления должны быть сосредоточены на Севере (Евро­пы). Это предоставляет нам дополнительные преимущества, по­скольку позволяет использовать для прикрытия нашего левого фланга и действий против правого фланга противника наше во­енно-морское преимущество на Балтике.
24. Итак, кампанию следует проводить на Северо-востоке Ев­ропы, в первую очередь, сухопутными силами.

Сухопутная кампания в Северо-Восточной Европе

25. Возможность привлечения к наступательным операциям союзных войск в значительной степени будет определяться тем, какая часть их будет связана необходимостью восстановления и охраны коммуникаций в разрушенных районах Германии.
26. Приняв в расчет эту часть, а также силы, необходимые для обеспечения безопасности фронта к северу до линии Дрезден ­Хемниц, мы, по нашим оценкам, получаем порядка 47 дивизий, включая 14 бронетанковых дивизий, которые могут быть задей­ствованы в наступательных операциях.
27. Русские в ответ, согласно нашим оценкам, смогут выста­вить силы, эквивалентные 170 дивизиям союзников, из которых З0 дивизий – бронетанковые. Таким образом, мы столкнемся с неравенством сил в примерно м соотношении два к одному ­в бронетанковых войсках и четыре к одному – в сухопутных.
28. Трудно дать оценку тому, в какой мере наше преимущест­во в тактической авиации и в управлении войсками помогло бы восстановить баланс (сил), но с учетом указанного выше их нера­венства развертывать наступление было бы определенно риско­ванным мероприятием.
Если, несмотря ни на что, будет выбран именно этот вариант, он может быть реализован посредством двух главных ударов: – северного, по оси Штеттин – Шнейдемюль – Быдгощ; – южного, по оси Лейпциг – Коттбус – Познань и Бреслау.
29. Основные танковые сражения скорее всего развернутся восточнее линии Одер – Нейсе, и от их исхода, возможно, будет зависеть исход кампании. При благоприятном исходе мы, вероят­но, сможем достичь общей линии Данциг – Бреслау. Всякое по­следующее наступление, однако, означало бы растяжение линии фронта, который необходимо удерживать в течение зимы, и воз­растание угрозы, проистекающей от выступа, оформившегося в районе Богемии и Моравии, откуда русским не придется в обя­зательном порядке отступать. Следовательно, если нам не удаст­ся одержать необходимой нам победы к. западу от линии Дан­циг- Бреслау, то тем самым, вполне вероятно, мы окажемся на деле втянутыми в тотальную войну. З0. Итак, успех сухопутной кампании будет зависеть от исхода сражений к западу от вышеозначенной линии до наступления зимних холодов. Наша стратегическая позиция не является силь­ной сама по себе, и фактически мы вынуждены будем сделать ставку на одно крупное сражение при крайне невыгодном для нас соотношении сил.

ВЫВОДЫ

З1. Согласно нашему заключению:
а) начиная войну с русскими, мы должны быть готовы к тоталь­ной войне, длительной и дорогостоящей в одно и то же время;
б) численный перевес русских на суше делает крайне сомнитель­ным возможность достижения ограниченного и быстрого (воен­ного) успеха, даже если, сообразно политическим взглядам, это будет соответствовать достижению наших политических целей.

Дж. Грэнтхем,
Дж. С. Томпсон,
У. А Аоусон

22 мая 1945 г.

Прилагаются:
Приложение I – Оценка кампании в Европе
Приложение II – Силы русских и их диспозиция
Приложение III – Союзные силы и их диспозиция
Приложение IV – Реакция Германии

Приложение I

ОЦЕНКА КАМПАНИИ В ЕВРОПЕ

ЦЕЛЬ

1. Цель этой кампании – добиться быстрого, пусть и ограни­ченного, успеха (в войне) с русскими.

ФАКТОРЫ, ВЛИЯЮЩИЕ НА СТРАТЕГИЮ СОЮЗНИКОВ

Использование ВВС

2. В воздухе наше преимущество будет до известной степени осложняться тем обстоятельством, что силы наших стратегиче­ских бомбардировщиков поначалу должны будут базироваться в Англии – даже в случае использования промежуточных аэро­дромов на континенте. Изнурительные нагрузки ВВС и большие расстояния, которые им придется преодолевать, вряд ли позволят использовать их с той же эффективностью, как во время войны с Германией.
З. Русская промышленность настолько рассредоточена, что ед­ва ли может рассматриваться как выигрышная цель для воздуш­ных ударов. В то же время значительная протяженность русских коммуникаций, судя по всему, может предложить нам куда более предпочтительные цели (для бомбардировок), в особенности важные переправы через водные преграды. Однако для достижения сколько-нибудь эффективных результатов такие удары по коммуникациям должны координироваться с наступлением на суше, с тем чтобы затруднить снабжение русских (частей).
4. Анализ уязвимых позиций в русских линиях коммуникаций приведен в Дополнении 1. Эти позиции, однако, расположены в основном вне пределов досягаемости тяжелых бомбардиров­щиков, базирующихся в Соединенном Королевстве. Следова­тельно, при необходимости атаковать эти цели бомбардировоч­ная авиация должна быть размещена на аэродромах в Северо-западной Европе, либо ей придеется использовать временные аэродромы.
5. Сложная система наземной организации бомбардировоч­ной авиации делает, однако, практически неосуществимым на протяжении нескольких месяцев перемещение последней из Со­единенного Королевства в Северо-Восточную Европу, а в тече­ние этого времени возможность нанесения быстрого и решитель­ного удара вполне может быть утрачена.
Использование временных аэродромов (и, как следствие,) ог­раничение силы ударов, возможно/ позволит нам усилить мощь ударов по важным целям за линией обороны русских (войск).
6. При рассмотрении вопроса о применении нами бомбарди­ровщиков следует, однако, принять во внимание значительное численное превосходство русских армий и тактической авиации, которую они развернут против нас. Превосходство это таково, что нам в основном придется использовать тяжелые бомбарди­ровщики в тактических целях для того, чтобы обеспечить прямую поддержку сухопутным войскам.
7. Бомбардировочная авиация в Средиземном море должна бу­дет использоваться в таком же качестве.

Топография

8. Изучение топографической (карты) и коммуникаций в Вос­точной Европе приводит к однозначному выводу, что основные усилия на суше должны быть предприняты нами на севере. К югу от условной линии Цвиккау – Хемниц – Дрезден – Герлиц, ис­ключая Дунайскую долину, удобных путей продвижения с запа­да на восток недостаточно, а преимущественно горный характер местности ограничивает возможности ведения маневренной войны.

Безопасность левого фланга

9. Важно предотвратить ответное продвижение русских от портов Северной Германии или Борнхольма к Швеции и Дании. Наше военно-морское преимущество на Балтике позволит пре­дотвратить его, тем не менее было бы разумно добиться быстрой капитуляции Штеттина. Сказанное свидетельствует в пользу на­несения одного из главных ударов по побережью Северной Гер­мании при поддержке массированных фланговых атак, что поз­волило бы использовать наше превосходство при ведении широ­комасштабных военных действий.
В дополнение к этому наши ВМС на Балтике перережут мор­ские коммуникации противника и уничтожат любую военно-мор­скую группировку, вышедшую в море. (Тем не менее) все это суще­ственно не отразится на способности или воле русских к сопро­тивлению.

Тыловое обеспечение

10. На оккупированной войсками союзников германской тер­ритории система коммуникаций разрушена практически полно­стью, в то время как в части Германии, занятой русскими, разру­шения значительно менее масштабны, а железные дороги функ­ционируют. В силу этого в тылу союзников возникнут трудности в транспортном сообщении.
11. Вполне вероятно, потребуются большие усилия войск и ре­сурсы с тем, чтобы предотвратить превращение Германии в по­меху (для наших действий). Насколько они будут серьезны, спрогнозировать невозможно. Тем не менее с точки зрения тыло­вого обеспечения, если наступление вообще будет предпринято, со­ображения организационного характера вряд ли помешают наше­му продвижению вперед, пока мы не подойдем к (линии перехо­да) от узкой к широкой (железнодорожной) колее. Сейчас ширококолейные маршруты на главных направлениях, возмож­но, доходят до линии р. Одер. Использование автотранспортных средств позволит нам обеспечить радиус действий (войск) при­мерно на 150 миль за пределами этой линии.

Резюме

12. Исходя из вышесказанного, мы приходим к выводу, что:
а) (военная) кампания (против русских) должна первоначаль­но носить сухопутный характер и разворачиваться в Северо-Вос­точной Европе;
б) наилучшей зоной для наступления является территория к се­веру от линии Цвиккау- Хемниц – Герлиц.

СИЛЫ, КОТОРЫЕ СОЮЗНИКИ МОГУТ ПРИВЛЕЧЬ ДЛЯ НАСТУПЛЕНИЯ

Сухопутные войска

13. В Приложении III показано, что общие силы союзников в Северной Европе на 1 июля должны составлять:
– 20 бронетанковых дивизий;
– 50 пехотных дивизий;
– 5 воздушно-десантных дивизий;
– бронетанковые и пехотные бригады, эквивалентные 8 дивизиям.

Ситуация в оккупированной Германии

14. Оккупированная Германия является базой для любого пла­нируемого нами наступления. Стало быть, необходимо принять адекватные меры для обеспечения безопасности этой террито­рии. Возможное развитие ситуации там рассмотрено в Приложе­нии IV, из которого проистекает, что нам потребуются части для поддержания внутреннего порядка.
15. Более серьезное влияние на возможность привлечения и мобильность наших войск окажут, вероятно, последствия хао­са, в который Германия будет ввергнута вследствие союзных опе­раций. д.ля обеспечения функционирования союзных линий коммуникаций, возможно, придется отвлечь значительные инже­нерные, транспортные и управленческие ресурсы. Сколько-ни­будь достоверную оценку степени отвлечения дать в настоящее время невозможно.
16. Тем не менее, вероятно, придется оказать максимум давле­ния на наших западноевропейских союзников с тем, чтобы они принимали на себя все возрастающую ответственность (за положение дел) в Германии. Сопоставляя сказанное с вышеназванны­ми отвлекающими обстоятельствами, мы считаем себя вправе выдвинуть предположение о возможности сокращения оккупа­ционных сил Британии и Соединенных Штатов до:
– 10 пехотных дивизий;
– 1 бронетанковой дивизии.
Возможны еще большие сокращения по мере того, как прояс­нятся характер и степень сотрудничества с немцами. Поскольку, однако, подготовительные шаги в этом направлении маловероят­ны, если вероятны вообще, вышеуказанные цифры могут рассма­триваться как минимальные на начальной стадии действий.

Требования обороны

17. Можно ожидать проблем со стороны Югославии и, без со­мнения, наличия (русских) сил, (способных предпринять) на­ступление в Австрии. Поскольку, однако, местность вплоть до се­верных границ Австрии гористая и труднопроходимая, Верхов­ное союзное командование, Средиземноморская (группировка), на наш взгляд, могут организовать оборону этого участка до рай­она севернее Зальцбурга наличными силами. На эти цели будут полностью задействованы 3 бронетанковые и 12 пехотных диви­зий из числа имеющихся в наличии.
18. К северу от Зальцбурга мы имеем в распоряжении сильные оборонительные позиции вдоль линии от Богемских гор до Цвик­кау. Тем не менее ввиду их протяженности (250 миль) и с учетом численного превосходства русских, для обеспечения безопасно­сти этого участка фронта, на наш взгляд, потребуются силы по­рядка 5 бронетанковых и 20 пехотных дивизий.

Содействие со стороны немцев

19. Возможность содействия со стороны немцев рассмотрена в Приложении IV; согласно расчетам, на ранних этапах (военной кампании) можно переформировать и перевооружить 10 немец­ких дивизий. На них, однако, не следует рассчитывать в срок к 1 июля. Следовательно, хотя они и могут быть заново перефор­мированы ко времени участия в боевых действиях к осени, мы не включили их в наши расчеты.
20. Переформирование более значительных немецких сил бы­ло бы куда более продолжительным по времени мероприятием, поскольку оно связано с широкомасштабным переоснащением (немецких частей снаряжением) из союзных источников.

Заключение О наличных силах (союзников)

21. Таким образом, по нашим расчетам, наличные силы союз­ников для проведения наступательных операций на Севере со­ставляют:

Бронетанковые дивизии Пехотные дивизии Воздушно-десантные дивизии Эквивалент дивизий Итого
Общая наличность на 1 июля 20 50 5 8 83
Внутренняя безопасность 1 5 5 11
Оборона 5 20 25
Наличность для наступления 14 25 5 3 47

Военно-воздушные силы

22. При условии, что никаких сокращений в силах передового базирования не предполагается, тактические ВВС союзников в Северо-Западной Европе и Средиземном море будут составлять 6714 самолетов первой линии. Потенциал бомбардировочной авиации составляет 2464 самолета, из которых 1840 базируются в Соединенном Королевстве и 624 на Средиземном море.
23. О передислокации американских ВВС после 1 июня 1945 г. информации нет. Следовательно, приведенная раскладка может претерпеть изменения в сторону сокращения за счет продолжа­ющейся в течение июня передислокации (американской авиа­ции), если таковая будет иметь место.

ВМС

24. Несмотря на ограничения, налагаемые на проведение опе­раций льдами в зимние месяцы, на Балтике будут необходимы следующие силы: – 2 или 3 крейсера;
– 2 флотилии эсминцев (включая 1 флотилию флота (метрополии));
– флотилия подводных лодок (малого класса);
– несколько флотилий моторизованных батарей/бронека­теров;
– 1 штурмовое соединение.
25. Эти силы, по-видимому, вынуждены будут базироваться в Брюнсбюттелькоге с передовыми базами на северогерманском побережье чуть позади сухопутных сил, а также в Швеции, где на эту роль подойдут Карлскруна (главная военно-морская база шведов) и Лиде-Фьорд.
26. Часть вышеозначенных сил может быть подтянута из флота метрополии, поскольку угроза в Северном море со сторо­ны русских чрезвычайно слаба, но остальную их часть придет­ся обеспечивать ценой наращивания наших сил на Дальнем Во­стоке.
27. Малотоннажные военные суда потребуются только в водах метрополии и в Средиземном море для уничтожения любых вра­жеских судов, рискнувших выйти из северных русских портов или через Дарданеллы в Средиземное море.

НАЛИЧНЫЕ СИЛЫ РУССКИХ

Сухопутные силы

28. Силы русских в Европе рассматриваются в Приложении II.
В целом войска, которыми они располагают, составляют: – 169 ударных дивизий;
– З47 обычных дивизий;
– 112 ударных танковых бригад;
– 141 обычную танковую бригаду.
29. Невозможно предвидеть изменения в дислокации русских к 1 июля. Тем не менее следует предполагать, что в связи с необ­ходимостью подготовки общественного мнения союзников к бу­дущей войне с Россией любое нападение (на нее) не станет (для русских) совершенным сюрпризом. Вероятно, они придут к за­ключению, что наступление с нашей стороны, скорее всего, бу­дет предпринято на Севере.
З0. Русским, вероятно, придется иметь дело со значительными проблемами по обеспечению внутренней безопасности в Поль­ше. Огромное большинство поляков, скорее всего, настроено ан­тирусски; русским не приходится полагаться на поддержку или просто нейтралитет даже армии Берлинга, насчитывающей се­годня в своих рядах 10 дивизий.
31. Но даже при таком допущении мы должны принять в рас­чет то, что нашему наступлению придется столкнуться с силами следующих армейских группировок русских:
– 2-й Прибалтийский (фронт);
– 1-й Прибалтийский и 3-й Белорусский (фронты);
– 2-й Белорусский (фронт);
– 1-й Белорусский (фронт);
– 1-й Украинский (фронт).
32. В целом эти фронты составят: – 100 ударных дивизий;
– 220 обычных дивизий;
– 88 ударных танковых бригад;
– 71 обычную танковую бригаду.
33. По грубым прикидкам это соответствует следующему эквиваленту союзных формирований: – 140 пехотных дивизий;
– 30 бронетанковых дивизий;
– 24 танковые бригады.

ВВС

34. Российские ВВС на Западе имеют в своем распоряже­нии примерно 14600 самолетов, из которых 9380 – истребители и штурмовики и 3380 – бомбардировщики неустановленного ти­па, причем порядка 1 тыс. из них составляют тяжелую бомбарди­ровочную авиацию.
35. Таким образом, налицо порядка 2 тыс. самолетов разнород­ного или неустановленного типа, 800 из которых состоят на во­оружении военно-морской авиации русских.

ВОЗМОЖНАЯ СТРАТЕГИЯ РУССКИХ

36. На этапе открытия боевых действий стратегия русских, по-видимому, будет носить оборонительный характер. Если русские будут соответствующим образом предупреждены, они смогут укрепить передовые позиции, чтобы удержать нас на линии сопри­косновения. В силу значительного численного превосходства русские, возможно, вполне смогут предотвратить всякое продви­жение наших войск. Основную массу бронетанковых частей они, скорее всего, будут спокойно держать в тылу в качестве стратеги­ческого резерва в боеготовности для осуществления контрудара на тот случай, если нам удастся организовать прорыв. Если по­следнее произойдет, стратегия русских, вероятно, будет состоять в (организации) “вязкой” обороны вплоть до линии Одер – Нейсе в расчете на то, чтобы главное танковое сражение дать на терри­тории восточнее этих рек.
Им не потребуется в обязательном порядке параллельно (веде­нию боевых действий на линии фронта) выводить свои войска из Богемии и Моравии, и если они решат сохранить контроль над этими областями, возможно, при поддержке чехов, то по мере на­шего продвижения вперед этот выступ в нашей линии (обороны) станет причинять нам все большие неудобства.
37. На этапе открытия сухопутной кампании русские, вероят­но, будут использовать свои ВВС в основном для обеспечения не­посредственной поддержки сухопутным войскам. Возможно, в этой же роли будет задействована дальняя бомбардировочная авиация русских как доказавшая свою полную неэффективность в роли стратегической авиации.
38. Русские могут попытаться организовать массовый саботаж на союзных линиях коммуникаций, в особенности во Франции, Бельгии, Голландии и в меньшей степени в Германии. Обычным методом здесь могло бы стать использование (для этой цели) местных коммунистов, к которым для усиления будут внедряться русские, специально отобранные из числа репатриантов, какое-­то время пребывавших там в качестве заключенных или на при­нудительных работах.

Краткая схема кампании.

39. Ввиду превосходства русских в сухопутных войсках всякая наступательная операция (против них) носит определенно риско­ванный характер. Если решение о проведении сухопутной насту­пательной операции будет все же принято, для достижения эф­фекта максимальной внезапности с тем, чтобы выбить русских из равновесия, можно с учетом вышеизложенного сделать вывод о целесообразности нанесения двух главных ударов двумя следу­ющими армейскими группировками:
– на севере по оси Штеттин – Шнейдемюль – Быдгощ;
– на юге по оси Лейпциг – Коттбус – Познань и Бреслау.
40. Первоочередной целью здесь стал бы (выход на) линию Одер – Нейсе. Далее возможно наступление по общей линии Данциг – Бреслау. Однако степень продвижения на восток от линии Одер – Нейсе зависит от результата главного танково­го сражения, которое, как показано выше, может произойти в этой зоне, т. е. на участке Шнейдемюль – Быдгощ – Бреслау -­ Глогау.
41. Следует учитывать, что если русские не отойдут из Боге­мии и Моравии, то по мере развертывания нашего наступления будет растягиваться и наш южный фланг, за которым нам при­дется пристально следить. В силу протяженности гор, начиная от Герлица, с юга на восток протяженность фронта будет возрастать по мере нашего продвижения вперед.
42. Следовательно, если к осени мы достигнем линии Дан­циг- Бреслау и боевые действия по-прежнему продолжатся, мы можем оказаться в сложной ситуации, перед выбором: либо мы продвигаемся вперед, растягивая в тяжелых погодных условиях наши коммуникации, либо в течение (длинной) восточноевро­пейской зимы удерживаем слишком протяженный для имею­щихся в наличии сил фронт. Если продвижение за эту линию не­избежно, мы вполне можем оказаться втянутыми в фактическую тотальную войну, а стало быть, следуя посылке, на которой стро­ится анализ, нам необходимо одержать победу, достаточную для того, чтобы заставить русских подчиниться нашим условиям, за­паднее генеральной линии Данциг – Бреслау.

ВЫВОДЫ

43. Итак, мы приходим к следующим заключениям.
а) Кампания в ее начальном виде будет носить характер сухо­путной операции в Северо-Восточной Европе.
б) Воздушные операции будут осуществляться в форме пря­мой поддержки наземных операций. Нам нужно быть готовыми нанести жестокое поражение русским ВВС и создать серьезные проблемы на железнодорожных коммуникациях в тылу у рус­ских.
в) Нам придется на деле упрочить свое военно-морское пре­имущество на Балтике и быть готовыми предотвратить любое движение русских в сторону Швеции или Дании.
г) Главные сухопутные операции будут носить характер союз­ного наступления к северу от линии Цвиккау – Хемниц – Дрез­ден – Герлиц, а остальная часть фронта будет удерживать обо­рону.
д) Какими именно силами для наступления мы будем распола­гать, в значительной степени зависит от неизбежных отвлекаю­щих обстоятельств, связанных с обеспечением функциониро­вания союзных коммуникаций на разрушенных немецких терри­ториях.
В вышеозначенном (см. пункт “г”) регионе мы, скорее всего, столкнемся с превосходством противника по танкам – в два раза и по пехоте – в четыре раза.
е) Ввиду такого превосходства (русских) любая наступатель­ная операция приобретает рискованный характер.
ж) В том случае, если, добившись эффекта неожиданности и выбив русских из состояния равновесия, (нами) будет призна­на возможность дальнейшего продвижения на восток, результат будет зависеть от исхода главного танкового сражения, которое может произойти восточнее линии Одер – Нейсе. Превосходство в управлении войсками и в авиации, возможно, позволит нам вы­играть эту битву, но нашу стратегическую позицию нельзя будет назвать в основе своей сильной, и фактически мы вынуждены бу­дем сделать ставку на тактический исход одного-единственного большого сражения.
з) В условиях продолжающихся боевых действий всякое про­движение за линию Данциг- Бреслау чревато опасными ослож­нениями. Не сумев одержать необходимую победу к западу от на­званной линии, мы фактически окажемся ввязанными в тоталь­ную войну.

Прuложенuе II

СИЛЫ РУССКИХ И ИХ ДИСЛОКАЦИЯ

ЭКОНОМИКА

1. В настоящее время Россия производит огромную массу во­енных материалов для своих сухопутных и военно-воздушных сил. Львиная доля их транспортируется в армейские части по протяженным и разреженным линиям коммуникаций, особенно уязвимым для ударов с воздуха.
2. Ее (России) военный потенциал существенно возрастет в первой половине 1945 г. за счет промышленных ресурсов и сы­рья оккупированных ею территорий, в особенности за счет Верх­ней Силезии. Эти территории ныне реорганизуются русскими, . и большая часть промышленного оборудования, согласно донесе­ниям, ныне находится в процесс е демонтажа и транспортировки в Россию. Следовательно, русские не получат немедленного вы­игрыша от приобретения этих ресурсов и не смогут восполнить соответствующим образом утрату союзных поставок. С другой стороны, военные силы русских получат некий немедленный вы­игрыш от захвата германского снаряжения – в особенности ав­тотранспорта и противотанкового оружия.
З. В закончившейся войне из продукции, на союзные поставки которой Россия полагалась в самых широких масштабах, назовем автотранспорт и высокооктановый авиационный бензин, импорт которого составил примерно половину всех поставок. для под­держания массового производства военной продукции на ны­нешнем уровне Россия ныне в значительной степени нуждается в союзных поставках, в особенности взрывчатых материалов, ка­учука, меди, окиси магния и некоторых ферросплавов. Тем не менее даже если она лишится этих поставок, нельзя будет с уве­ренностью утверждать, что она не сможет, если примет такое ре­шение, с помощью военных трофеев продолжать войну с неубы­вающей и всеохватывающей эффективностью на протяжении периода в несколько месяцев. Наиболее ощутимы будут ее потери в таких областях, как техническая оснащенность самолетов, военный транспорт и взрывчатые материалы.
4. Россия, вероятно, сумеет сохранить свой нынешний уро­вень рационирования в отсутствие продовольственных поставок союзников, даже если для этого, возможно, придется пойти на взыскание тяжкой контрибуции со всех оккупированных ею в Европе территорий.
5. Россия окажется перед исключительно серьезной задачей полного восстановления коммуникаций к 1 июля. Подавляющая часть мостов будет по-прежнему представлять собой времен­ные деревянные конструкции, не удастся восстановить желез­нодорожную сеть к востоку от Вислы и сменить ширину колеи на ней, возможно, за исключением главных магистралей, веду­щих с Востока на Запад. Последние будут уязвимы для ударов с воздуха.
Она (Россия) будет страдать от возрастающей нехватки локо­мотивов и автотранспорта, вызванной их износом и ударами авиации. Нехватка эта будет усиливаться по причине вынужден­но длинного прогона из основных промышленных регионов, (расположенных) на Урале и к востоку от Москвы.
У русских не возникнет проблемы сокращения живой си­лы для работ внутри России благодаря возвращению военно­пленных и перемещенных лиц и широкомасштабному призы­ву на военную службу рабочей силы на оккупированных терри­ториях.

ВООРУЖЕННЫЕ СИЛЫ РУССКИХ

Армия

6. Если допустить, что в нынешней войне русские потеряли ориентировочно 10- 11 млн. человек, то общая численность отмо­билизованных сухопутных сил русских на 1 июля может соста­вить чуть более 7 млн. человек. Более 6 млн. из них, по нашим оцен­кам, задействованы на европейском театре военных действий. Кроме того, в их составе будут действовать около 600 тыс. чело­век (личного состава) подразделений спецбезопасности (НКВД). В русской армии сложилось способное и опытное Верховное главнокомандование. Это чрезвычайно стойкая в (бою) армия, на содержание и передислокацию которой уходит меньше средств, чем в любой из западных армий, и она использует дерзкую такти­ку, в значительной степени основанную на пренебрежении к по­терям при достижении поставленных целей. (Система) охраны и маскировки (русских) на всех уровнях отличается высоким уровнем. Оснащение (русской армии) на протяжении войны стремительно улучшалось и ныне является хорошим. О том, как оно развивалось, известно достаточно много, и можно утверж­дать, что оно определенно не хуже, чем у других великих держав. Продемонстрированная русскими способность к улучшению су­ществующих видов вооружения и снаряжения и развертыванию их массового производства чрезвычайно впечатляет. Известны примеры того, как немцы копировали основные характеристики образцов русского оружия. За время войны отмечено заметное продвижение (русских) в области радиосвязи и технических средств форсирования рек, ремонта бронетехники и восстанов­ления железнодорожных путей. На высоком уровне находится подготовка инженерных кадров.
7. С другой стороны, на сегодняшний день русская армия стра­дает от тяжелых потерь и усталости, вызванной войной. Тактиче­ский и образовательный уровень (русских солдат) в целом ниже, чем у германской армии. В силу сравнительного невысокого об­щего уровня образования русские вынуждены резервировать лучший человеческий материал для специальных родов войск: ВВС, бронетанковых подразделений, артиллерии и инженерных войск. В силу этого с точки зрения уровня подготовки солдата пе­хота оказалась не на высоте положения в сравнении с западными стандартами. Наблюдается ощутимый недостаток высокообразо­ванных и подготовленных штабных офицеров и офицеров сред­него звена, что неизбежно оборачивается сверхцентрализацией (в управлении). Есть многочисленные свидетельства того, что русское командование сталкивается за рубежом со значительны­ми проблемами поддержания дисциплины. Широко распростра­нены мародерство и пьянство, и это – симптом того, что армия устала от войны, (что особенно отчетливо проявляется) при со­прикосновении с более высоким уровнем материального достат­ка, нежели тот, что достигнут дома. Любое возобновление войны в Европе вызовет в Красной армии серьезное напряжение. Ее частям придется сражаться за пределами России, и Верховное глав­нокомандование, возможно, столкнется со сложностями в под­держании морального духа среди рядового состава, в особенно­сти пехотных подразделений низшего звена. Этот фактор может быть усилен посредством эффективного использования союзной пропаганды.

ВВС

8. Моральный настрой русских ВВС заслуживает высокой оценки. Русские летчики отличаются разумностью и действуют с неизменной компетентностью, иногда – с блеском и обладают обширным опытом ведения тактических операций малой дально­сти в поддержку армейских сил. Следует, (правда,) учесть, что они давно уже действуют в условиях численного превосходства над немцами. их подготовка и дисциплина находятся практиче­ски на уровне союзных ВВС.
9. В целом силы передовой линии русских ВВС имеют в своем составе 16500 действующих самолетов, объединенных в четыре армии:
Армейские ВВС численностью свыше 14 тыс. самолетов, осна­щенных для оказания непосредственной поддержки армейским сухопутным операциям.
Военно-морская авиация. Эти силы в составе свыше 1100 само­летов по характеру соподчинения русскому флоту близки скорее к (нашим силам) берегового командования и командования миноустановочных сил бомбардировочной авиации, чем с нашими ВВС флота. (Основные усилия) этих сил (русских) сосредоточе­ны в первую очередь на противолодочных операциях.
Дальняя бомбардировочная авиация состоит примерно из 1 тыс. самолетов. Пока она показала себя в качестве стратегического назначения неэффективной.
Силы истребительной авиации (ПВО). Эти подразделения, численностью примерно в 300 самолетов, предназначены для обороны важных целей на территориях в тылу. Кроме того, до­полнительные силы оборонительной истребительной авиации входят в состав истребительных подразделений ВВС. Эти самоле­ты предназначены для обороны важных целей и, вероятно, име­ют недостаточный опыт в их обороне.
10. Российские самолеты имеют современную конструкцию и отвечают задачам, которые они призваны решать. В целом, од­нако, они уступают образцам союзных самолетов. Русские ВВС не организованы и не оснащены таким образом, чтобы противо­стоять современным дневным или ночным силам дальних бом­бардировщиков, сражаться с дневными силами или действовать в роли стратегических (бомбардировщиков). В частности, рус­ская радарная техника, насколько можно судить, находится на уровне, значительно уступающем западным стандартам.
11. Производство самолетов (у русских за годы войны) вырос­ло. Достигнут выпуск 3 тыс. самолетов в месяц. Этих объемов производства достаточно, чтобы возмещать потери, понесенные от немцев. Однако, если союзники откажут (России) в поставках алюминия и нанесут им, согласно нашим конфиденциальным планам, тяжелые потери, эти объемы производства окажутся со­вершенно недостаточными в свете новых требований.
12. (Авиапромышленность) России примерно на 50 процентов зависит от союзных поставок авиационного горючего. В течение ближайших шести месяцев она едва ли будет в состоянии полу­чать существенные объемы его с бывших германских (нефтепе­рерабатывающих) заводов.

ВМС

13. Незначительные по размерам военно-морские силы рус­ских не могут быть названы современным и эффективным ору­дием ведения войны, и при нынешнем положении дел ни один из их многочисленных флотов не в состоянии проявить инициативу в войне на море. Оснащение (кораблей) в значительной степени устарело, уровень обучения и подготовки персонала низок. Офи­церы и матросы не знакомы с последними достижениями в веде­нии морской войны, в особенности в части взаимодействия (фло­та) с авиацией. Кораблестроительные верфи в Ленинграде по­вреждены, аналогичные верфи на Черном море разрушены совершенно.

Дополнение 1 к Приложению II

Силы Красной армии (исключая армии сателлитов)

Армии Дивизии Танковые бригады
Фронты или территории ударные обычные ударные обычные ударные обычные
Финляндия и Норвегия 3 9 1
Ленинградский и 3-ий Балтийский фронты 3 1 15 1 12
2-ой Прибалтийский фронт 3 4 19 40 7 17
1-ый Прибалтийский, 3-ий Белорусский фронты 3 8 25 54 9 19
2-ой Белорусский фронт 2 5 16 40 20 12
1-ый Белорусский Фронт 5 5 16 50 31 13
1-ый Украинский фронт 4 4 24 36 21 10
4-ый Украинский фронт 1 3 12 32 3 2
2-ый Украинский фронт 3 4 32 28 7 21
3-ий Украинский фронт 1 4 19 36 7 6
Кавказ и Иран 1 11 1
Всего на Западе 22 45 169 366 112 143
Дальний Восток 7 36 13
ИТОГО 29 45 205 366 125 143
74 армии 571 дивизия 268 танковых бригад

Эквивалент в союзных дивизиях

Фронт или территория Пехотные/кавалерийские дивизии Бронетанковые дивизии Армейские танковые бригады
Западная Европа, Сев. Кавказ и Иран 235 36 47
Дальний Восток 24 4
ИТОГО 259 40 47

Прuложенuе III

СОЮЗНЫЕ СИЛЫ И ИХ ДИСЛОКАЦИЯ

ВМС

В целом силы общего назначения британских ВМС – даже при отсутствии поддержки со стороны Соединенных Штатов ­совершенно достаточны для ведения дел с русскими военно-мор­скими силами, а их диспозиция на 1 июля должна обеспечить им необходимое преимущество в Европе.

Армия

2. Распределение союзных войск, которыми мы, согласно на­шим оценкам, располагаем, показано в Дополнении 1.
<…>
4. Вышеприведенные расчеты сделаны на следующей основе: – Американские планы передислокации допускают вывод (из Европы) к 1 июля четырех дивизий. (Следовательно) одну броне­танковую и три пехотные дивизии следует вычесть временно из американских сил, размещенных в Северо-Восточной Европе. Отметим значительный масштаб планируемой после 1 июля пе­редислокации (американских сил): только за июль могут быть вы­ведены 10 дивизий.
– Взяты в расчет начавшийся вывод на родину канадских (ча­стей) и перемещение из Средиземноморья индийских подразде­лений.
– Не принималась в расчет (предстоящая) демобилизация (вооруженных сил Великобритании), поскольку, по нашим оцен­кам, даже начавшись в той или иной степени, она не наберет к 1 июля такие масштабы, чтобы ощутимо отразиться на боеспо­собности наших войск.

Моральный настрой

5. В случае реализации посылки, сформулированной в пунк­те 1 (а) сопроводительной записки, не следует, по нашим оцен­кам, ожидать заметного падения боевых качеств наших войск.

Снаряжение и ресурсы

6. С учетом приводимых далее оговорок положение с оснаще­нием (войск) должно оказаться удовлетворительным. В том, что касается британских войск, однако, необходимо предпринять не­медленные действия для обеспечения того, чтобы:
а) производство артиллерийских боеприпасов сохранялось на нынешнем уровне;
б) поставки танков “Шерман” из американских источников про­должались;
в) канадское (военное) производство оставалось на нынешнем уровне.

Поgразgеления, которые могут быть привлечены для проведения операций

7. Следует учесть, что в Северо-Восточной Европе – незави­симо от позиции, которую займут (по отношению к конфликту) немцы, – значительные силы и ресурсы, в особенности инже­нерных (войск), будут связаны (проблемами, которые нам при­дется решать) в оккупированных районах Германии.

ВВС

8. Моральный дух союзных ВВС высок. Уровень (боеготовнос­ти) экипажей во всех отношениях хороший, они отлично подго­товлены, дисциплинированны, обладают (необходимым) опытом. Подготовка новых экипажей будет продолжаться.
9. Стратегические ВВС объединены в подразделения и части, насчитывающие 2464 дальних бомбардировщиков, способных точно сбрасывать значительный груз бомб как на стратегические, так и на тактические цели в дневное и ночное время, Истре­бительное сопровождение стратегических бомбардировщиков в дневных операциях достигло той степени эффективности, при которой можно ожидать от них действий как на русских линиях (обороны), так и за их пределами с минимумом потерь. Однако эффективность действий этих сил связана со сложной системой наземной организации, по причине чего их нельзя быстро пере­местить с одного театра боевых действий на другой. Такой недо­статок мобильности порождает необходимость (строительства) временных аэродромов в случае, если возникнет необходимость ударов по целям за пределами радиуса действий ныне используе­мых самолетов.
10. Тактические ВВС, состоящие из 6714 самолетов передовой линии, способны оказать мощную и непрерывную поддержку на­шим сухопутным войскам. Тактическая авиация способна также оборонять важные цели от ударов авиации противника.
12. Оснащение союзных ВВС повсеместно превосходит осна­щение русских военно-воздушных сил, Касаясь наличного числа союзных самолетов передовой линии, следует отметить, что ко­личество американских самолетов, указанных в Дополнении II, может существенно сократиться в силу передислокации, кото­рую американцы намереваются провести в течение июня, сведе­ниями о которой мы не располагаем,
13. (Объем) производства самолетов и снаряжения Соединен­ными Штатами после 1 июля 1945 г, нам неизвестен, но можно ожидать его сокращения. Производство самолетов и снаряжения в Соединенном Королевстве уменьшится. Дефицита с поставка­ми авиационного горючего нет.
14. В Дополнении II показаны силы и диспозиции Королевских ВВС, ВВС доминионов и союзных ВВС на европейском и среди­земноморском театрах боевых действий к 1 июля 1945 г, Цифры по американским ВВС даны на 1 июня 1945 г. Поскольку мы не располагаем данными о передислокации американских войск по­сле 1 июня, к цифрам по американским (ВВС) следует относится с оговорками,
<…>

Прuложенuе IV

ОЦЕНКА НЕМЕЦКОЙ РЕАКЦИИ НА КОНФЛИКТ МЕЖДУ ЗАПАДНЫМИ СОЮЗНИКАМИ И РОССИЕЙ

Позиция Германского генерального штаба и офицерского корпуса

Германский генеральный штаб и офицерский корпус, вероят­но, придут к выводу, что (решение) встать на сторону западных союзников будет наилучшим образом соответствовать их интере­сам, однако степень их готовности к эффективному и активно­му взаимодействию может быть ограничена – в первую очередь в силу того, что германская армия и гражданское население уста­ли от войны.

Позиция гражданского населения Германии

2. Усталость от войны станет доминирующим фактором, (вли­яющим на) позицию гражданского населения Германии. Неже­лание сотрудничать с западными союзниками может быть усиле­но (под воздействием) русской пропаганды, (ведущейся) из рус­ской оккупационной зоны. Тем не менее укоренившийся страх перед большевистской угрозой и репрессии русских, вероятнее всего, заставят немецкое гражданское население сделать выбор в пользу англо-американской, а не русской оккупации и, таким образом, склонят его на сторону западных союзников.

Возможные проблемы союзников в связи с обеспечением безопасности внутри Германии

З. В общем и целом позиция гражданского населения в Герма­нии вряд ли примет форму активной и организованной враждеб­ности по отношению к англо-американским войскам, тем не ме­нее следующие факторы являются потенциальными источника­ми беспорядков и саботажа:
а) Невыносимые условия жизни. Такая ситуация может воз­никнуть в том случае, если транспортных средств, которыми (мы) располагаем ныне в Германии, будет достаточно либо для поддер­жания сносного уровня жизни гражданского населения, либо для поддержки оперативных действий союзных войск, но не для ре­шения обеих этих задач одновременно.
б) Немецкая молодежь, унаследовавшая от нацистской пропа­ганды все свои нынешние представления о западной демократии.
в) Безработные в разрушенных районах, таких как порты и промышленные центры, в особенности (если события будут происходить) на фоне усугубления тяжелых условий жизни. Не­довольство этого класса может проявиться не только в недобро­желательности к англо-американским войскам, но и потенциаль­но в про русских настроениях.
г) Значительная масса немецких военнопленных или потенци­альных военнопленных, (оказавшихся) в руках англо-американских союзников, которых нужно либо содержать под охраной, либо освобождать, чтобы они заботились о себе сами. Освободив­шись, они могут составить крайне серьезный источник потенци­альных беспорядков.
4. Пока еще слишком рано давать оценку тому, как германская администрация, даже при наличии готовности к сотрудничеству, сможет распорядиться этими потенциальными источниками бес­порядков и саботажа, но представляется очевидным, что англо­американским войскам потребуется (разместить) охранные гар­низоны в германских индустриальных районах и портах. Кроме того, существенных (сил) может потребовать охрана наших глав­ных коммуникаций.

Потенциальная военная ценность германских войск

5. Если от Германии потребуют воевать на стороне западных союзников, Германский генеральный штаб должен быть доста­точно серьезно реформирован для того, чтобы иметь возможно­сти для создания, организации и контроля над армией. Возмож­но, Генеральный штаб не пойдет на сотрудничество с нами до за­ключения некоего политического соглашения между Германией и западными союзниками.
6. Хотя на ранних этапах немцы могут приветствовать альянс с западными союзниками во имя “крестового похода” против большевизма и их воля к ведению военных действий сохранится как минимум в частях, сражавшихся на Восточном фронте, стремление немцев восстановить свой воинский престиж может быть ограничено следующими факторами:
а) Настрой ветеранов (в особенности немецких военноплен­ных, долгое время находящихся в плену) на то, что война, как бы то ни было, закончена, пусть даже Германия и проиграла ее.
б) Затаенная злоба за понесенное поражение, усугубленная политикой невступления (союзников) в тесные дружественные отношения (с Германией).
в) Неизбежное замешательство (в настроениях), вызванное сменой сторон (в конфликте).
г) Тяжелые условия ведения боев на Восточном фронте, о чем (немцам) хорошо известно.
д) Усталость от войны.
е) Русская пропаганда.
ж) Определенное злорадство при виде того, как западные со­юзники впутываются в неприятности с Россией.
7. Таким образом, немецким генералам, даже если они захотят выступить на стороне англо-американских войск, придется столкнуться с определенными проблемами введения в бой войск на ранней стадии кампании против русских значительных (не­мецких) сил. Вероятнее всего, они не смогут в самом начале (акции) ввести в бой более 10 дивизий. Но даже для сбора такого рода сил потребуется значительное время, причем степень задержки будет определяться разбросанностью немецких военно­пленных, (оказавшихся) у англо-американцев.

Ограничения, вызванные недостатком снаряжения.

8. В силу следующих причин поставки снаряжения могут ока­заться лимитирующим фактором:
а) Значительная часть немецкого снаряжения, скорее всего, непригодна из-за отсутствия ухода и укрытий.
б) Перед окончанием боевых действий (у немцев) наблюдался недостаток снаряжения. Дефицит нельзя устранить немедленно, хотя можно привлечь для этих целей склады на таких удаленных территориях, как Норвегия.
г) Вооружение из немецких запасов значительных герман­ских сил (скажем, до 40 дивизий) фактически неосуществимо ввиду нехватки пригодного к использованию тяжелого вооруже­ния и автотранспорта.
д) Даже в том случае если немцы придут к решению, что помощь англо-американским войскам в большей степени отвечает их интере­сам, производство военного снаряжения и далее будет ограничено: – усталостью от войны;
– состоянием предприятий;
– нехваткой транспорта и соответственно дефицитом сырья.
9. Несмотря на это, немцы, скорее всего, смогут необходимым образом снарядить и ввести в бой те самые 1 О дивизий, о которых в пункте 7 говорилось как о возможном вкладе с их стороны (в со­юзную кампанию против русских).

* * *

В этом виде план был представлен на рассмотрение Комитета начальников штабов – высшего органа военного руководства во­оруженными силами Великобритании. 8 июня 1945 года последо­вало следующее их заключение, направленное У. Черчиллю:

ПРЕМЬЕР-МИНИСТРУ

В соответствии с Вашими инструкциями мы рассмотрели на­ши потенциальные возможности оказания давления на Россию путем угрозы или применения силы. Мы ограничиваемся тем, о чем свидетельствуют конкретные факты и цифры. Мы готовы обсудить их с Вами, если Вы того пожелаете.
а) Сухопутные войска
Русская дивизия отличается по своему составу от дивизии со­юзников. Поэтому мы пересчитали русские дивизии на их бри­танский эквивалент. Наша оценка общего соотношения сил в Ев­ропе по состоянию на 1 июля:

Союзники Русские
США 64 дивизии 264 дивизии (в т.ч. 36 танковых)
Британия и доминионы 35 дивизий
Польша 4 дивизии
Всего 103 дивизии
Союзники (число самолетов) Русские (число самолетов)
тактическая авиация стратегическая авиация тактическая авиация стратегическая авиация
США 3480 1008 11802 960
Британия и доминионы 2370 1722
Польша 198 20
США 6048 2750

Превосходство в численности русской авиации будет в тече­ние определенного времени компенсироваться значительным превосходством союзников в ее управлении и эффективности, особенно стратегической авиации. Однако после определенного периода времени проведения операций наши воздушные силы будут серьезно ослаблены из-за недостатка в восполнении само­летов и экипажей.
в) Военно-морские силы
Союзники, безусловно, могут обеспечить доминирующее пре­восходство своих сил на море.
3. Из соотношения сухопутных сил сторон ясно, что мы не рас­полагаем возможностями наступления с целью достижения быс­трого успеха. Учитывая, однако, что русские и союзные сухопут­ные войска соприкасаются от Балтики до Средиземного моря, мы должны быть готовы к операциям на сухопутном театре …
4. Поэтому мы считаем, что, если начнется война, достигнуть быстрого ограниченного успеха будет вне наших возможностей и мы окажемся втянутыми в длительную войну против превосходящих сил. Более того, превосходство этих сил может непомерно возрасти, если возрастет усталость и безразличие американцев и их оттянет на свою сторону магнит войны на Тихом океане”.
Подписали документ начальник Имперского генерального штаба фельдмаршал А. Брук и начальники штабов ВМС и ВВС.

У. ЧЕРЧИЛЛЬ – ОБЪЕДИНЕННОМУ ШТАБУ ПЛАНИРОВАНИЯ ВОЕННОГО КАБИНЕТА О ПЛАНЕ “НЕМЫСЛИМОЕ”

ОБЪЕДИНЕННЫЙ ШТАБ ПЛАНИРОВАНИЯ ВОЕННОГО КАБИНЕТА

Я прочитал замечания командующего относительно “Немыс­лимого”, от 8-го июня, которые демонстрируют превосходство русских на суше два к одному.
2. Если американцы отведут войска к их зоне и перебросят ос­новную массу вооруженных сил в Соединенные Штаты и в Тихо­океанский регион, русские будут иметь возможность продви­нуться до Северного моря и Атлантики. Необходимо продумать четкий план того, как мы сможем защитить наш Остров, прини­мая во внимание, что Франция и Нидерланды будут не в состоя­нии противостоять русскому превосходству на море. В каких во­енно-морских силах мы нуждаемся и где они должны быть дислоцированы? Армия какой численности нам необходима и как она должна быть рассредоточена? Расположение аэродромов в Да­нии могло бы дать нам огромное преимущество и позволило бы держать открытым проход к Балтике, где должны быть проведе­ны основные военно-морские операции. Следует рассмотреть возможность обладания плацдармами в Нидерландах и Франции.
3. Сохраняя кодовое название “Немыслимое”, командование предполагает, что это всего лишь предварительный набросок то­го, что, я надеюсь, все еще чисто гипотетическая вероятность.

W.S.C.

10.06.1945

Battle of Evil Empire by Frank Warner

President Reagan’s Evil Empire Speech, often credited with hastening the end of Soviet totalitarianism, almost didn’t happen.

According to presidential papers obtained by The Morning Call, Reagan was thwarted on at least one earlier occasion from using the same blunt, anti-communist phrases he spoke from the bully pulpit 17 years ago this week.

And former Reagan aides now say it was their furtive effort in the winter of 1983 that slipped the boldest of words past a timid bureaucracy.

With clever calculation, the Evil Empire Speech eluded U.S. censors to score a direct hit on the Soviet Union.

“It was the stealth speech,” said one Reagan aide.

In the spring of 1982, the president felt the reins on his rhetoric. The first draft of his address to the British Parliament labeled the Soviet Union the world’s “focus of evil.” He liked the text. But Parliament never heard those words.

U.S. diplomats and cautious Reagan advisers sanitized the text of the speech, removing its harshest terms, according to documents from the Ronald Reagan Presidential Library in Simi Valley, Calif.

But nine months later, Reagan spoke in Orlando, Fla., and delivered many of the passages deleted from the London address. His Orlando speech is known as the Evil Empire Speech.

The speech alarmed moderates of the West, delighted millions living under Soviet oppression and set off a global chain reaction that many believe led inexorably to the fall of the Berlin Wall and to freedom for most of Eastern Europe.

The Reagan Library papers provide fascinating insights into the drafting of what may have been the most important presidential statement of the Cold War. They also reveal that, despite the unremitting influences on him, the president himself decided what he would say.
“Let us be aware that while they preach the supremacy of the state, declare its omnipotence over individual man, predict its eventual domination of all peoples of the Earth, they are the focus of evil in the modern world,” Reagan told the National Association of Evangelicals on March 8, 1983.

An audience of 1,200 was first to hear the words “focus of evil” in the Citrus Crown Ballroom at the Sheraton Twin Towers Hotel in Orlando.

And other phrases slashed from the Parliament speech were resurrected in the Evil Empire Speech.

» The 1982 first draft said, “Those cliches of conquest we have heard so often from the East are … part of a sad, bizarre, dreadfully evil episode in history, but an episode that is dying, a chapter whose last pages even now are being written.” The sentence was censored in London, but in Orlando Reagan said, “I believe that Communism is another sad, bizarre chapter in human history whose last pages even now are being written.”

» The London first draft included the words of the late British novelist C.S. Lewis: “The greatest evil is not in those sordid dens of crime that Dickens loved to paint. … It is conceived and ordered … in clean, carpeted, warmed and well-lighted offices, by quiet men.” The words were held until Orlando.

» The British were to be told that appeasement is “the betrayal of our past, the squandering of our freedom.” The phrase was cut. In Orlando then, Reagan said, “But if history teaches anything, it teaches: simple-minded appeasement or wishful thinking about our adversaries is folly — it means the betrayal of our past, the squandering of our freedom.”

» Also eliminated from the London speech was the reference to the Soviet Union as a “militaristic empire” whose ideology justifies any wrongdoing. In the Evil Empire Speech, the empire concept returned in a more powerful form.

Anthony R. Dolan, Reagan’s chief speechwriter at the time, said he doesn’t remember exactly which excised parts of the Parliament speech, often called the Westminster Address, resurfaced in the Evil Empire Speech. But he said it wasn’t unusual for a White House writer to try the same words twice.

“You mean, was I recycling? Yes,” Dolan said in a phone interview. “Sure, we did that all the time.”

Dolan, now a Washington, D.C., consultant to Republican politicians, was principal author of both the Westminster Address and the Evil Empire Speech, but he doesn’t claim either speech as his own.

“They’re the president’s phrases,” he said of the Evil Empire Speech. “I wrote a draft. The president gave a speech.”

But Dolan did write the paragraph that gave the Evil Empire Speech its name. In it, Reagan called on the evangelical ministers to oppose a “nuclear freeze,” which would have prevented deployment of nuclear-tipped missiles in Western Europe to counter Soviet missiles in Eastern Europe.

The “evil empire” paragraph was never part of the Westminster Address. But in the 32-minute Orlando speech, it was the centerpiece. It was the longest sentence — so long that, on the day of the speech, only one television network, CBS, let viewers hear all 72 words:

“So in your discussions of the nuclear freeze proposals I urge you to beware the temptation of pride — the temptation to blithely declare yourselves above it all and label both sides equally at fault, to ignore the facts of history and the aggressive impulses of an evil empire, to simply call the arms race a giant misunderstanding and thereby remove yourself from the struggle between right and wrong and good and evil.”

Energized by a sentence that wrapped the entire Cold War around two radioactive words, the Evil Empire Speech defined the Reagan presidency. The words are forever linked to the man, who today is suffering from advanced Alzheimer’s Disease at his home in Bel-Air, Calif.

And as the Reagan papers show and former Reagan aides confirm, the speech was the climax of a continuing debate, in and outside the White House, about how the president should talk about the Soviet Union.

At his first news conference on Jan. 29, 1981, Reagan said of Soviet leaders, “They reserve unto themselves the right to commit any crime; to lie; to cheat.” There was ample evidence of Soviet misdeeds then, but Reagan’s critics accused him of choosing fighting words when the world’s other superpower deserved a respectful tone.

By 1982, as Reagan prepared for a trip to Europe, the White House staff was divided over how he should approach East-West relations in the speech before Parliament. Various speechwriters submitted proposals.

But Reagan was not impressed until National Security Adviser William P. Clark Jr., his horse-riding friend from California, showed him the dauntless draft that Dolan had written on his own. Five times, the draft branded the Soviets “evil.”

Because this was to be Reagan’s first major address on foreign policy, the draft would pass through the State Department, other executive agencies and senior White House staffers before Reagan could complete it.

Reagan Library documents do not reveal what Secretary of State Alexander Haig, his State Department, or Reagan’s staff said about Dolan’s draft, but all but one reference to evil in the Soviet Union vanished from the final text. The reference that survived was not a statement, but a question: “Must freedom wither — in a quiet deadening accommodation with totalitarian evil?”

Of the written comments available on Dolan’s Westminster draft, Clark’s are the most candid and complete. Next to an introductory joke, he wrote, “Not funny.” Next to another joke, he wrote, “Too many jokes.”

And beside a proposed conclusion — not written by Dolan — reminding Britain of “the dark days of the Second World War when this place — like an island — was incandescent with courage,” Clark noted, “It is an island.” “This place — like an island” eventually was changed to “this island.”

Reagan wanted the Westminster Address to echo the themes of Winston Churchill’s March 5, 1946, “Iron Curtain” speech in Fulton, Mo. So Dolan borrowed Churchill’s phrase, “from Stettin on the Baltic to Trieste on the Adriatic,” for an update on Communism.

Clark checked a map and objected to “Trieste on the Adriatic.” As the southern point of the Iron Curtain, Trieste was too far west to suit him. “Avoid lumping Yugoslavia in with the Soviet bloc,” he wrote. There were Austria and Greece to keep in the Free World, too. In the end, Churchill was rewritten.

“From Stettin on the Baltic to Varna on the Black Sea,” Reagan told Parliament, “the regimes planted by totalitarianism have had more than 30 years to establish their legitimacy. But none — not one regime — has yet been able to risk free elections. Regimes planted by bayonets do not take root.”

The president was accompanied to London by Clark, Haig, Chief of Staff James A. Baker and aides David R. Gergen, Michael R. Deaver and Richard Darman. Dolan flew out, too.

“They called me at the last minute, probably because they thought I was angry at the changes made,” he said.

Dolan said he believes a few senior advisers muffled the sterner words of his first draft. The problem, he said, was that “the pragmatists” in the White House were afraid to let Reagan be Reagan while they steered “the true believers” away from the president.

“The speechwriters were looked at as true believers,” he recalled. “Now Jim Baker and Gergen and Dick Darman and Mike Deaver — that group was thought of as people who wanted him to tone down his anti-Soviet rhetoric and raise taxes and sort of go back on the Reagan Revolution.”

The true believers resented the influence of the pragmatists. They saw the pragmatists as trying to remake and restrain the leader they helped elect. The true believers wanted a chance to set Reagan loose.

In early 1983, the National Association of Evangelicals invited the president to speak before its convention. “We suggested a topic: generally, religious freedom and the Cold War,” said Richard Cizik, then a legislative researcher for the NAE’s Washington office.

Tensions were building over the planned deployment of Pershing II and cruise missiles in Western Europe. President Carter had agreed to ship the intermediate-range missiles to counter the Soviets’ SS-20 missiles, but Carter’s decision was left to his successor to implement.

Reagan offered the Soviet Union a “zero-zero option” on the missiles. If the Soviets dismantled their SS-20s, he said, he would cancel deployment of the North Atlantic Treaty Organization missiles.

At the arms negotiations in Geneva, the Soviets were not taking the offer. Instead, they encouraged the nuclear freeze movement, whose leaders in America and Europe were arguing persuasively that the world already had so many nuclear weapons it would be immoral to deploy even one more.

U.S. religious leaders joined the debate. The National Conference of Catholic Bishops was considering a resolution in favor of the freeze, and the National Council of Churches, a Protestant organization, and the Synagogue Council of America already supported it.

The National Association of Evangelicals, long known for its social conservatism, nevertheless discovered increasing numbers of its membership opposed deploying the NATO missiles, even if the Soviets did not remove theirs. Many of its members were pacifists, most notably the Quakers and Evangelical Mennonites.

The association’s leaders decided a presidential speech might clarify the stakes.

Cizik wrote Reagan, asking him to speak at the NAE convention in Orlando. The invitation went out over the signature of Cizik’s boss, Robert P. Dugan, director of NAE public affairs in the capital. Reagan accepted.

At the White House, Aram Bakshian Jr., director of speechwriting, assigned Dolan, then 34 and a former Pulitzer Prize-winning journalist, to write a draft. Other White House aides didn’t pay much attention.

“They thought it was a routine speech,” said Dolan, a Catholic and a Reagan fan since he was 13. “It was a group of conservative ministers, and since I was the staff conservative they’d give it to me.”

At a steakhouse across the street from the White House, Dolan and fellow presidential speechwriter — and future California congressman — Dana Rohrabacher sat down in a booth with Cizik and Dugan.

“I told the speechwriters that day, ‘Look, the freezeniks are making real inroads into the evangelical heartland, and the president needs to address this issue,'” remembered Cizik.

“I told them, ‘You’ve got to understand our crowd. If you think you’re going to come down there and encounter an entirely receptive audience, no.’ I was pitching sort of a theological content.”

Dolan and other speechwriters met with Reagan on Feb. 18, 1983. They might have commented on the coming NAE speech then, but Dolan does not recall for certain. According to Reagan Library records, Gergen, Baker, Darman and Deaver also were at the meeting.

Reagan had other speeches to discuss. That night, he would speak before the Conservative Political Action Conference in Washington. On Feb. 22, he would talk to the American Legion. And there were many smaller toasts, talking points and Rose Garden statements in between.

The president also was planning a six-day trip to California, where on March 1 he would greet Queen Elizabeth II at his mountaintop ranch near Santa Barbara. After stops in Los Angeles, San Francisco and Oregon, he would return to Washington on March 5, three days before speaking to the evangelicals in Florida.

In the meantime, Dolan wrote his first draft at his office in the Old Executive Office Building, next to the White House. “It took a few days, maybe half a week” to write the 16 pages, he said.

The first half of the draft was on domestic policy, including abortion and school prayer. The second half was on world affairs, principally the nuclear freeze and the “evil empire.”

The “evil empire” paragraph was in the first draft, the Reagan papers show.

“Beware the temptation of pride — the temptation to blithely declare yourselves above it all,” he wrote.

Dolan now explains that, in denouncing pride, he was thinking about elitists who regularly soft-pedaled the repressions, invasions and mass killings of totalitarian regimes.

“You always had the New York Times trying to strike a neutral position and advise both sides of its lofty and higher perspective editorially,” he said. “That’s just people who are puffed up.

“Pride causes foolishness — pride in the sense of one of the deadly sins.”

In his draft, he also wrote that in the debate over the nuclear freeze, religious leaders ought not “label both sides equally at fault.” He says now he was rejecting an oft-repeated argument that Soviet totalitarianism was just another system, no worse than free and democratic systems.

“This is moral equivalence, remember?” he said. “The Left saved its real moral indignation for middle America, rather than Soviet aggression and oppression of others. It was blame America first, that was their first instinct.”

Then Dolan wrote of “an evil empire.” Today he denies the term was inspired by the 1977 hit movie “Star Wars,” in which an alliance of good guys battles the “evil Galactic Empire.” Nevertheless, the words conjured that mainstream image.

The term “evil empire” also was a form of psychological warfare.

“People who are involved in evil enterprises fear the truth,” said Dolan. “That’s why the mafioso fears the newspaper account of his wrongdoing more than jail time.”

Dolan used the word “evil” seven more times in the draft.

Two references to evil were applied to the United States: to its past denials of equal rights to minority citizens and to “hate groups preaching bigotry and prejudice.”

Dolan submitted his draft on March 3, while the president still was in California. James Baker, William Clark and other senior advisers were with Reagan.

At the White House, Aram Bakshian, the speechwriting director, went over the draft. Bakshian saw four references to the Soviet Union as evil. He particularly liked the term “evil empire.”

Bakshian and a small group of like-minded White House staffers remembered how similarly candid words disappeared from earlier Reagan speeches. They set out to save “evil empire.”

The draft began with churchly pronouncements on parental rights, school prayer and “pulpits aflame with righteousness.” As a result, Bakshian said, it didn’t appear at first glance to be anything the State Department or other senior officials would want to review.

“This was not a major speech on the schedule,” he said. “It looked like a speech for a prayer breakfast. It would have seemed like one of the lowest priority speeches.”

The Office of Speechwriting regularly placed drafts of presidential speeches in piles for circulation throughout the bureaucracy. Certain White House staffers were responsible for looking over the texts and routing them to the agencies that might want to comment. If the staffers didn’t notice the subject matter, the drafts might not go far.

“I made a point of not flagging it,” said Bakshian. “It was the stealth speech.

“If anyone in the State Department read it, they just read the first few paragraphs and set it aside. They didn’t know it was going to be a foreign policy speech. On the face of it, it wasn’t a foreign policy speech.”

Sven Kraemer, arms control director on the president’s National Security Council, was asked to review the draft, giving special attention to the section on the nuclear freeze debate.

Kraemer gave Dolan a few minor written suggestions on March 4, the Reagan Library papers show. Kraemer said he had even more to say out loud.

“Not everything that is said between friends is put on paper,” he said. He said he urged Dolan to mention Russian dissident Alexandr Solzhenitsyn’s 1975 description of the Soviet Union as “the concentration of World Evil.”

“A suggestion that I made was that the phrase ‘evil empire’ be correlated with Solzhenitsyn’s phrase, so that the location of those two words be linked.”

Solzhenitsyn was not added to the speech, but Kraemer joined the team dedicated to preserving Dolan’s draft.

“Relatively few people saw it (the draft), and some of the senior people saw it late in the process,” he remembered. “It got to be a pretty narrow circle, and it got to be pretty late in the day, and some of us agreed that this is wonderful that some others were not there.”

Reagan returned from his West Coast trip on March 5. His wife, Nancy, stayed in California to see her daughter, Patti Davis, and to tape a special anti-drug-abuse episode on the “Dif’rent Strokes” TV show.

By now, three days before the scheduled speech in Orlando, the West Wing “pragmatists” —David Gergen and others — had discovered Dolan’s draft and were raising objections, according to Dolan.

Memories are unclear here, but Dolan recalls his text came back with “a lot of green ink” crossing out the “evil empire” section.

“It’s not a vivid memory,” he said. “It’s just a recollection. It was not the phrase itself. It was the whole section in which all this was included.”

Whoever crossed out the section expected it to be deleted before the president saw the draft, but Dolan would not allow it.

“I said, ‘I just won’t go along with those. In this case, let’s just let the president decide on this.’ I rarely took a stand like this, but I was disgusted because this stuff was crossed out.

“I said, ‘Why don’t we just send the draft in as it is?'”

Reagan would see all the words, Dolan said, “but he was going to get the draft with people telling him, look, we don’t like this section, that section, the other section.”

Reagan received the draft, and probably worked on it the evening of March 5 and then again on March 6.

He wrote another page and a half on his opposition to providing birth control pills and devices to underage girls without the knowledge of their parents. He removed a section on organized crime. And on the foreign policy side of the speech, he added a further defense of his earlier comment that the Soviets lie and cheat.

“Somehow this was translated to be accusations by me rather than a quote of their own words,” he wrote.

After a paragraph proposing the reduction of U.S. and Soviet nuclear missiles, he scribbled in three sentences guaranteed to fire up a standing ovation: “At the same time, however, they must be made to understand we will never compromise our principles & standards. We will never give away our freedom. We will never abandon our belief in God.”

He also wrote two paragraphs about the faith of conservative actor-singer Pat Boone, whom Reagan did not refer to by name. And he tightened and edited other parts of the text.

When Reagan was done writing and rewriting, the Soviet Union still was “the focus of evil in the modern world.” It still was “an evil empire.”

David Gergen said six years later that he and Deputy National Security Adviser Robert “Bud” McFarlane toned down the “outrageous statements” in the draft, according to Reagan biographer Lou Cannon.

The Reagan Library documents show that the president — possibly with advice — removed parenthetical putdowns of the “intelligentsia,” the “glitter set,” the “unilateral disarmers,” the “old liberalism” and the anti-religious sectors of the news media in the United States.

“The fact of the matter is, the important stuff on the Soviet Union got in,” Dolan pointed out.

Gergen, now editor-at-large of U.S. News & World Report, could not be reached for comment for this story, either at his office at Harvard University or through U.S. News.

As the final draft of the Evil Empire Speech was typed on March 7, 1983, Reagan asked for a list of specific reasons to oppose a nuclear freeze.

The NSC’s Kraemer wrote up a two- or three-page memo, which the president boiled down to four paragraphs. Reagan also wrote out his position in a nutshell: “I would agree to a freeze if only we could freeze the Soviets’ global desires.”

The four new paragraphs were typed onto two index cards and clipped to the main text, with a note reminding him when to pull out the cards.

March 8, 1983, was a busy day for the 72-year-old president, the Reagan Library papers show. After breakfast at 7:45 a.m., he met with 22 members of the Senate and the House to discuss the bloody conflict in El Salvador. At 10:13 his helicopter lifted off from the White House lawn for Andrews Air Force Base in Maryland.

As he left, 5,000 supporters of a nuclear freeze were rallying in a cold rain at the Capitol.

“Do you want to freeze the arms race?” Rep. Edward Markey, D-Mass., asked.

“Yeah!” yelled the crowd.

“Do you think President Reagan is going to freeze the arms race?”

“No!”

And the protesters cheered when U.S. Rep. Jim Leech, R-Iowa, announced that the House Foreign Affairs Committee had just voted 27 to 9 in favor of sending a nuclear freeze resolution to the full House.

At 10:38, Reagan left on Air Force One for sunny Orlando, where he arrived at 12:14 p.m. Chief of Staff James Baker was with him, but not Dolan and not one member of Reagan’s cabinet.

Walt Disney World was the president’s first stop in Orlando. At Epcot Center, he saw a program — in film and audioanimatronics — on 300 years of American history. And after meeting at Epcot with foreign exchange students, he moved to an amphitheater to talk with outstanding math and science students.

At 2:33, the president arrived by motorcade at the Sheraton Twin Towers Hotel. At 3 p.m., Arthur E. Gay Jr., president of the National Association of Evangelicals, introduced Reagan to the 1,200 attending the NAE convention.

As the evangelicals applauded, the smiling president in a dark blue suit rose from his chair, his speech papers in his left hand. He shook hands with Gay, thanked him and set his 17 pages and two index cards on the lecturn. “Evil empire” was on page 15.

Sunday, March 5, 2000

Getting “just-war” straight by George Weigel

George Weigel, Rome 2011

Catholic commentary on the grave moral issues involved in responding to the attack on the United States on September 11, and in taking effective measures to rid the world of terrorism and its capacity for mass violence, has been burdened by a shift in just-war thinking. The shift began decades ago, but its full import is only now coming into clear focus.

It’s important, at the outset, to understand what the just-war tradition is, and isn’t. The just-war tradition is not an algebra that provides custom-made, clear-cut answers under all circumstances. Rather, it is a kind of ethical calculus, in which moral reasoning and rigorous empirical analysis are meant to work together, in order to provide guidance to public authorities on whom the responsibilities of decision-making fall.

From its beginnings in St. Augustine, just-war thinking has been based on the presumption – better, the classic moral judgment – that rightly-constituted public authorities have the moral duty to pursue justice – even at risk to themselves and those for whom they are responsible. That is why, for example, St. Thomas Aquinas discussed just war under the broader subject of the meaning of “charity,” and why the eminent Protestant theologian Paul Ramsey argued that the just-war tradition is an attempt to think through the public meaning of the commandment of love-of-neighbor. In today’s international context, “justice” includes the defense of freedom (especially religious freedom), and the defense of a minimum of order in international affairs. For these are the crucial components of the peace that is possible in a fallen world.

This presumption – that the pursuit of justice is a moral obligation of statecraft – shapes the first set of moral criteria in the just-war tradition, which scholars call the “ius ad bellum” or “war-decision law:” Is the cause a just one? Will the war be conducted by a responsible public authority? Is there a “right intention” (which, among other things, precludes acts of vengeance or reprisal)? Is the contemplated action “proportionate:” is it appropriate to the goal (or just cause); is the good to be accomplished likely to be greater than the evil that would be suffered if nothing were done, or if the use of armed force were avoided for the sake of other types of measures? Have other remedies been tried and found wanting or are other remedies prima facie unlikely to be effective? Is there a reasonable chance of success?

It is only when these prior moral questions have been answered that the second set of just-war criteria – what scholars call the “ius in bello” or “war-conduct law” – come into play, logically. The positive answers to the first set of questions, the “war-decision” questions, create the moral framework for addressing the two great “war-conduct” issues: “proportionality,” which requires the use of no more force than necessary to vindicate the just cause; and “discrimination,” or what we today call “non-combatant immunity.”

Under the moral pressures created by the threat of nuclear war, Catholic attention focused almost exclusively on “war-conduct” questions in the decades after World War II. This, in turn, led to what can only be described as an inversion of the just-war tradition: the claim, frequently encountered in both official and scholarly Catholic commentary today, that the just-war tradition “begins with a presumption against violence.”

It does not. It did not begin with such a presumption historically, and it cannot begin with such a presumption theologically. For as one of America’s most distinguished just-war theorists, James Turner Johnson has put it, to do this – to effectively reduce the tradition to “war-conduct” questions – is to put virtually the entire weight of the tradition on what are inevitably contingent judgments. This error, in turn, distorts our moral and political vision, as it did when it led many Catholic thinkers to conclude, in the 1980s, that nuclear weapons, not communist regimes, were the primary threat to peace – a conclusion falsified by history in 1989.

That just war-fighting must observe the moral principle of non-combatant immunity goes without saying. That this is the place to begin the moral analysis is theologically muddled and unlikely to lead to wise statecraft. If “war-conduct” judgments drive the analysis, the moral foundations are knocked out from under the entire edifice.

* * *

Exclusive ZENIT interview with George Weigel

ZENIT: To what extent is it valid to apply the just-war principles to a fight against terrorism? There are a number of significant differences compared to a war between states: a foe that blends in with the civilian population, no army-to-army fight, a drawn-out struggle over years conducted mainly away from the battlefield, etc.

Weigel: The just-war tradition is a way of thinking rooted in Christian moral realism. Because of that, thinking through the prism of the just-war tradition about world politics and the pursuit of justice, order and freedom (the components of the peace that is possible in this world) should help us see things more clearly.

For example: Thinking in the categories of the just-war tradition should help us see that dealing with what happened on Sept. 11, 2001, in New York and Washington cannot be properly understood by analogy to the criminal justice system. The perpetrators of these acts of mass murder understood themselves to be involved in a war – against the United States and, more broadly, the West. Had that fourth plane destroyed the White House or the U.S. Capitol, it would have been unmistakably clear that these attacks were aimed at the destruction of the United States government – just as the previous attacks on the Khobar Barracks in Saudi Arabia, the USS Cole, and the U.S. embassies in East Africa were attacks on the United States, every bit as much as the attack on Pearl Harbor.

That the adversary is not an army in the conventional sense does not change the reality of the situation. Guerrilla warfare involves, as you say, a foe that deliberately blends in with the civilian population, no army-to-army fight, a long struggle, etc.; no one suggests that guerrilla warfare is anything other than warfare.

It is true that the just-war tradition is accustomed to thinking of states as the only “unit-of-count” in world politics. The new situation demands a development of the just-war tradition, as many of us have been arguing for over a decade. As a method of moral reasoning about politics, the just-war tradition emerged long before the state system; the tradition developed to deal with the realities of a world in which states were the primary actors, and now it must develop to help us think through our moral obligations in a world in which non-state actors, like terrorist organizations and networks (often allied with states), are crucial, and intentionally lethal, actors.

2. How can we apply the principle of a proportionate response to terrorism, and avoid falling into seeking vengeance, given the horrific nature of the targeting of civilians?

Weigel: The just-war tradition begins with the assumption – better, the classic moral judgment – that rightly constituted public authorities have the moral obligation to pursue justice, order and freedom as the components of peace, even when doing so requires public authorities to put their own lives at risk. That is why St. Thomas Aquinas locates his discussion of “bellum iustum” within his broader analysis of charity.

So the first questions the tradition asks us to answer are what scholars call “ad bellum” questions or “war-decision” questions: Is the cause just? Will the use of military force be authorized and controlled by a legitimate public authority? Is that authority operating with a “right intention” (i.e., not raw revenge, but the restoration of justice and order and the defense of freedom)? Is there a reasonable chance of success? Will the good that may come out of the use of military force outweigh the evil that would result if nothing were done? Have other means of resolving the conflict been tried and found wanting, or are such other means simply unavailable?

Only when these questions are answered does the just-war tradition turn to “in bello” or “war-conduct” questions: What use of military force is “proportionate” to the just goal being sought? Are steps being taken to protect noncombatants? The just-war tradition, in other words, does not (and logically cannot) begin with a “presumption against violence,” on the assumption that any use of armed force in the modern world is inherently disproportionate and indiscriminate. To begin this way is to empty the just-war tradition of its moral power.

The questions of proportion and discrimination in the conduct of war come into clearer moral focus once the “war-decision” questions have been answered and it becomes clear that the public authorities have a moral duty to use armed force to vindicate justice, defend freedom and establish a minimum of order in world politics. That, in more theologically focused language, is what President Bush proposed that the United States would do, in his address to the Congress on Sept. 20.

Permit me to say, as an American citizen, that I am amazed and insulted by what seems to be the assumption in much of the European secular press, and even among some European religious leaders, that the United States would deliberately target civilians in acts of reprisal against terrorism.

I am personally acquainted with many of the leading figures in the Department of Defense, and I am confident that they are men and women of honor and prudence.

3. There has been some talk about giving the CIA the go-ahead to conduct assassinations. Is this type of action morally legitimate? And if so in what circumstances: targeting the authors of terrorism, or also the heads of their organizations? Would pre-emptive assassinations to prevent terrorist attacks also be legitimate?

Weigel: I am quite convinced that pre-emptive military action against terrorists is morally legitimate under the principles of the just-war tradition. It makes no sense to say, as some moral theologians have suggested, that a “just cause” is only established when an attack is under way.

In a world of weapons of mass destruction and ballistic missiles, I don’t think it makes much moral sense to argue that we have to wait until the nuclear-tipped missile or the biological or chemical weapon is launched until we can do something about it. Indeed, the nature of certain regimes makes their mere possession of weapons of mass destruction (or their attempt to acquire such weapons and the means to launch them) an imminent danger toward which a military response is not only possible but morally imperative, for the protection of innocents and the defense of world order. Here, too, is another example of an area in which the just-war tradition needs to be stretched or developed to meet new realities.

The question of “assassinations” is perhaps a bit confused by the terminology. If terrorists are conducting what both they and we recognize as a war – i.e., the deliberate use of mass violence to achieve political ends – then they are not civilians in the classic sense of the term, they are combatants. The moral analysis follows accordingly.

The masterminds of terrorist organizations seem to me to be combatants, too. I would probably draw the line there, not including, for example, the terrorists’ bankers as combatants – although I would certainly deal with them through all available criminal means, just as I would have dealt with such “merchants of death” through the criminal justice system during the world wars of the 20th century.

4. What principles can we apply to action against a state that is sheltering a terrorist group, for example, the situation of Afghanistan?

Weigel: They bear responsibility for the attacks insofar as they shelter and support the terrorists, but without having themselves committed the actual attacks.

To provide direct assistance, in the form of sanctuary, to a terrorist group is to become morally implicit in its actions, of which the “host” government cannot be in much doubt (at least as to intentions). If such a “host” government refuses to acknowledge that complicity and end it, then it seems to me that it has become an ally of terrorism and another combatant, albeit of a somewhat different sort.

If a regime that has been harboring and abetting terrorists can be convinced to cease doing so, the calculus changes. This may, in the future, help clarify policy toward the Taliban and the present regime in Iraq, on the one hand, and Syria, on the other. No student of world politics can doubt that Syria has aided and abetted terrorism. But the Syrian regime is not irrational and might change, under sufficient pressure or threat. That seems very unlikely with either the Taliban or the Saddam Hussein regime.

If military action is taken against the Taliban, then simultaneously the U.S.-led coalition should lead a massive humanitarian assistance campaign in Afghanistan. The war is not against the Afghan people, themselves the victims of the Taliban. Vigorous action against terrorists and their supporters, combined with a large-scale humanitarian relief effort, seems to me what a just-war analysis of this particular situation would require.

5. Some call for the United States to seek redress through the United Nations, or an international tribunal rather than take unilateral action or limit itself to seeking a selected group of allies. The U.N. system has many defects, but there is an ever-growing tendency toward the creation of systems of international tribunals to resolve inter-state conflicts. To what extent is a nation’s sovereignty limited today by the need to submit its acts to international approval?

Weigel: The question of sovereignty is another one where the just-war tradition needs development or “stretching.” The U.N. system is, in the main, not very successful at all in dealing with world order and security issues. And a country certainly does not need the approval of the U.N. for self-defense, which is recognized as a basic right of states in the U.N. Charter.

So at this juncture, the just-war principle of “proper authority” does not require U.N. sanction of the use of military force, although prudence, one of the primary political virtues, may well dictate seeking such support.

The question of international tribunals is a very complex one. I am concerned about the tendency of some international juridical bodies to assert rather pre-emptively a jurisdiction that overrides national laws, legislatures and courts. Some of these exercises have been arguably defensible; others have been exercises in international political correctness. The entire issue needs a lot more careful reflection than it has been given to date. Not every move toward a higher level of political integration in the world serves the classic political ends of justice, order and freedom as the components of peace.

Serio-Comic War Map for the year 1877

Serio-Comic War Map for the year 1877

This map of 1877 visualises Russian foreign policy as the tentacles of an octopus. The creature threatens the enfeebled Ottoman Empire, and throttles Poland and Finland, then parts of the Russian Empire. The map’s author, Fred Rose, was the first person to conceive the idea of the octopus, though the idea of representing counties as figures or animals has a far older history. Following Rose, ‘Serio-comic’ maps used black humour to visualise European and world political tensions in visual form.

ამბროსი ხელაიას საგანგებო მიმართვა 1922 წლის გენუის საერთაშორისო კონფერენციას

კულტურულ კაცობრიობას, გენუის კონფერენციაზე წარმოდგენილს

მონა ღვთისა ამბროსი, სულიერი მწყემსი და
პატრიარქი სრულიად საქართველოსა,
ქრისტეს მიერ სიყვარულით მოიკითხავს

ჯერ კიდევ წინაქრისტიანულს ხანაში, კავკასიის ძირში, შავისა და კასპის ზღვებს შორის, ქართულ მოდგმის ტომებმა შექმნეს პატარა სივრცით, მაგრამ ძლიერი ნებისყოფით და აქტუალური ნიჭით მდიდარი სახელმწიფო, რომელიც ცნობილია ისტორიაში საქართველოს სახელით და რომელიც საუკუნეების განმავლობაში ერთადერთი მატარებელი იყო წინა აზიაში ქრისტიანული კულტურისა და ევროპული ჰუმანიზმისა.

მეთვრამეტე საუკუნის გასულს, გარეშე მტრებთან ბრძოლაში ძალამიხდილი ქართველი ერი ნებაყოფლობით მიეკედლა ერთმორწმუნე რუსეთს, იმ იმედით, რომ მისი მფარველობის ქვეშ საქართველო უზრუნველჰყოფდა თავის პოლიტიკურსა და ეროვნულ არსებობას, რაიცა აშკარად არის აღნიშნული 1783 წლის საქართველოს მეფის ერეკლე მეორისა და რუსეთის იმპერატორიცა ეკატერინე მეორის შორის დადებულს პოლიტიკურ ტრაქტატში, მაგრამ, სამწუხაროდ, გაცრუებულ იმედების ამარა დარჩენილი ჩემი სამშობლო 117 წლის განმავლობაში რუსეთის ბიუროკრატიისაგან განიცდიდა მხოლოდ მწვავე დესპოტიასა და აუტანელ შევიწროვებას. ამიტომ 1917 წელს ერმა გამოაცხადა დამოუკიდებლობა და დაუყოვნებლივ ხელი მოჰკიდა თავისი პოლიტიკური და ეროვნულკულტურული ცხოვრების რესტავრაციას. მიუხედავად იმისა, რომ ამ მუშაობაში მას აფერხებდნენ შინაური და გარეშე მტრები, მან გამოიჩინა ისეთი ნიჭი და ეროვნული შემოქმედებითი ენერგია, რომ სამი წლის შემდეგ განათლებულმა ევროპამ სცნო მისი სახელმწიფოებრივი უნარი და ადგილი უბოძა საქართველოს დამოუკიდებელ, სუვერენულ-პოლიტიკურ ერთეულთა შორის. რასაკვირველია, ამას ვერ შეურიგდებოდა მისი ყოფილი ბატონი, მცირე ერთა მჩაგვრელი რუსეთი: მან დასძრა საქართველოს საზღვრებისკენ საოკუპაციო არმია და 1921 წლის 25 თებერვალს უსწორო ბრძოლაში სისხლიდან დაცლილი საქართველოს ხელმეორედ დაადგა კისერზე ისეთი მძიმე და სამარცხვინო მონობის უღელი, რომლის მსგავსი მას არ განუცდია თავის მრავალსაუკუნოვან ისტორიაში. ოკუპანტები, მართალია, ლამობენ შინ და გარეთ ყველანი დაარწმუნონ, რომ მათ გაანთავისუფლეს და გააბედნიერეს ქართველები, მაგრამ რამდენად ბედნიერად ჰგრძნობს თავს ქართველი ერი, ეს ყველაზე უკეთ ვუწყი მე, მისმა სულიერმა მამამ და დღეს დღეობით ერთადერთმა ნამდვილმა მოძღვარმა, რომლის ხელშია ამ ერის გულიდან გამომავალი იდუმალი ძაფები და რომელსაც უშუალოდ ესმის მისი კვნესა და ვაება. თამამად და გაუზვიადებლად ვამბობ, რომ ის ყოვლად შეუფერებელი ექსპერიმენტები, რომელსაც ახდენენ ქართველი ერის ზურგზე, აუცილებლად მიიყვანს მას ფიზიკურად გადაშენების და სულიერად გაველურების და გახრწნის კარამდე! ერს ართმევენ მამა-პაპათა სისხლით და ძვლებით გაპოხიერებულ მიწა-ტყეს, რომელსაც უცხოეთიდან შემოხიზნულთ ურიგებენ; მათი წყალობით ისედაც გაღატაკებულ ერს პირიდან ჰგლეჯენ მისი სისხლითა და ოფლით მოწეულ სარჩოს და გაუგებარის სიჩქარით იმავ უცხოეთში მიეზიდებიან. ერს უგმობენ და ართმევენ მშობლიურ ენას, მას უბილწავენ მამაპაპურ ეროვნულ კულტურას; დასასრულ, უბღალავენ წმინდათა-წმინდას, სარწმუნოებრივ გრძნობას და სინდისის თავისუფლების დროშის ქვეშ, ნებას არ აძლევენ თავისუფლად დაიკმაყოფილოს რელიგიური მოთხოვნილება; მისი სამღვდელოება უკიდურესად დევნილია; მისი ეკლესია, ეს ძველის ძველთავე ფაქტორი საქართველოს ეროვნულ-სახელმწიფოებრივი ამაღლებისა და ძლიერებისა, დღეს უფლება აყრილია, იმდენად, რომ ნებაც კი არა აქვს თავისი შრომით, გარჯილობით და უნარით მოიპოვოს მუდმივი სახსარი არსებობისა. ერთი სიტყვით, ერი გმინავს, მაგრამ საშუალება არა აქვს ხმის ამოღებისა. ამგვარ პირობებში ჩემს მწყემსმთავრულ მოვალეობადა ვრაცხ კულტურული კაცობრიობის გასაგონად ვსთქვა: მე როგორც ეკლესიის წარმომადგენელი, არ შევდივარ პოლიტიკური ცხოვრების სხვადასხვა ფორმების დაფასებასა და რეგლამენტაციაში. მაგრამ არ შემიძლია არ ვისურვო ჩემი ერისთვის ისეთი წყობილება, რომელიც შედარებით უფრო მეტად შეუწყობს ხელს მის ფიზიკურ აღორძინებას და კულტურულად განვითარებას. ამიტომ ვითხოვ: 1. დაუყოვნებლივ გაყვანილ იქნეს საქართველოს საზღვრებიდან რუსეთის საოკუპაციო ჯარი და უზრუნველყოფილი იქნეს მისი მიწა-წყალი უცხოელთა თარეშობისა და მძლავრობა-მიტაცებისაგან. 2. საშუალება მიეცეს ქართველ ერს თვითონ, სხვათა ძალდაუტანებლივ და უკარნახოდ მოაწყოს თავისი ცხოვრება ისე, როგორც ეს მას უნდა, შეიმუშაოს ისეთი ფორმები სოციალ-პოლიტიკური ცხოვრებისა, როგორიც მის ფსიქიკას, სულისკვეთებას, ზნე-ჩვეულებას და ეროვნულ-კულტურას შეესაბამება.

სრული იმედი მაქვს, რომ მაღალ პატივცემული კონფერენცია, რომელსაც მიზნად დაუსახავს გაარკვიოს უდიდესი პრობლემები კაცობრიობის ცხოვრებისა და დაამყაროს ქვეყანაზე სამართლიანობა და თავისუფლება, არ უგულებელჰყოფს პატარა საქართველოს ელემენტარულ მოთხოვნილებას, დღეს ჩემის პირით წარმოთქმულს, და დაიხსნის მას ძალმომრეობისა და სამარცხვინო მონობის კლანჭებიდან.

კურთხევა უფლისა იყოს თქვენზედა და თქვენს კეთილშობილურ მისწრაფებასა და მუშაობაზე.

მდაბალი ამბროსი, პატრიარქი სრულიად საქართველოისა,

7/II-22 წ. ტფილისი

ზურაბ კიკნაძე: ქართველი მეფეები და პატრიარქები რომთან ურთიერთობაში

ზურაბ კიკნაძე

საქართველოსა (როგორც სახელმწიფოსა და ეკლესიის) და რომს შორის ურთიერთობა, უფრო სწორად, ქართველ მეფეთა სწრაფვა რომისკენ, რამდენიმე მოტივით იყო განპირობებული: ა) კონფესიურით, ბ) პოლიტიკურით, გ) კულტურულით. სამივე ეს მოტივი, ჩანს, ძალაში იყო ოთხსაწლოვანი ურთიერთობის მთელს მანძილზე. კონკრეტული ისტორიული ვითარება განსაზღვრავდა იმას, თუ ამ ოთხიდან რომელი წამოიწევდა წინ, რომელი გახდებოდა პრიორიტეტული.

I.

როგორც ჩანს, 1054 წლის განხეთქილებას საქართველოს ეკლესია კარგა ხნის მანძილზე რომისა და კონსტანტინოპოლის ეპისკოპოსთა კერძო საქმედ გაიაზრებდა, და ურთიერთ ანათემები მას არც კი უნდა შეხებოდა (იხ. აქვე, ლელა პატარიძის სტატია „1054 წლის განხეთქილება და საქართველო“). რომის ეკლესია ისევ რჩებოდა საქართველოს პოლიტიკური და კულტურული ცხოვრების წარმმართველების თვალში ავტორიტეტად და გარკვეული ხანიდან (XIII ს-დან) პოლიტიკური თუ კულტურული ორიენტაციის ერთერთ მნიშვნელოვან საყრდენად იყო წარმოდგენილი. რუსუდან დედოფალი (1222-1245) სრულიად არაორაზროვნად აღიარებს რომის პაპის ავტორიტეტს ჰონორიუს III-სადმი მიწერილ წერილში. „უწმიდესო პაპო, მამაო და ყველა ქრისტიანის მეუფევ, პეტრეს ტახტის მპყრობელო, საქართველოს თავმდაბალი დედოფალი რუსუდანი, ერთგული მსახური და შენი ასული ფერხთა წინაშე შენთა თავსა ვხრი და მოგესალმები“. ასე იწყებს იგი თავის წერილს და ამ სიტყვებით „შენს წმიდა ლოცვებში მოგვიხსენე“ ავედრებს თავს (ი. ტაბაღუა, საქართველო ევროპის არქივებსა და წიგნსაცავებში, თბ. 1984, გვ. 176-7).

მართალია, ეს წერილი საქართველოსათვის მძიმე პირობებში იწერებოდა, მაინც უნდა ვიფიქროთ, რომ საქართველოს მეფის დამოუკიდებელი პოზიცია რომის პაპის მიმართ მხოლოდ შეჭირვებული მდგომარეობით არ უნდა ყოფილიყო განპირობებული. შეიძლება ვივარაუდოთ, რომ ის ენა, რომლითაც დაწერილია წერილი, ძველი, სქიზმამდელი ტრადიციის გაგრძელებაა ახალ ვითარებაში, უნდა ვიფიქროთ, ურჯულოთა გარემოცვაში მყოფი ქვეყნისთვის ერთადერთი მფარველი და ქრისტიანობის გადარჩენის გარანტი რომის ეკლესია იყო, რამდენადაც ამ ხანებში (XII ს.-ის 20-იანი წლები) კონსტანტინოპოლი ლათინებს ეპყრათ, ბიზანტიის სახელოვანი იმპერია ნიკეის ბერძნულ „იმპერიამდე“ იყო დაკნინებული და თითქოს აღორძინების იმედიც არ იყო.

შემდგომი დროის ქართველი მეფეები, დიდებულები და, რაც მთავარია, პატრიარქები, რომლებიც ჩართულნი არიან რომის პაპთან მიმოწერაში, ერთხმად ლაპარაკობენ თავიანთ ერთგულებაზე ჭეშმარიტი სარწმუნოებისადმი და რწმენაში სიმტკიცეზე მაჰმადიანთა გარემოცვაში. თავის მხრივ, რომის ეპისკოპოსი ამ აღსარებას, რაც პრინციპში ზოგადქრისტიანული რწმენის სიტყვიერი გამოხატულებაა, რომის ტახტისადმი ლოიალობად აღიქვამს, რაშიც შეიძლება არ ცდებოდეს: როგორც ითქვა, საქართველოს სამეფოსა და ეკლესიისთვის რომისა და კონსტანტინოპოლის ეკლესიათა (უფრო პაპის ლეგატებსა და კონსტანტინოპოლის პატრიარქს) შორის უთანხმოება და ურთიერთანათემები, როგორც ამ ეკლესიათა შინაური საქმე, ანგარიშგასაწევი არ უნდა ყოფილიყო. ეს განაპირობებდა ასეთ თავისუფალ ურთიერთობას რომის პაპთან, რასაც ხელს უწყობდა ორმხრივი საჭიროებანი: რომისთვის ჯვაროსნული ლაშქრობები, საქართველოსთვის კი ურჯულოთა აგრესიის მოგერიება. რუსუდან დედოფალი რომის პაპს ჰონორიუს III-ს აღუთქვამს ჯვაროსანთა ლაშქრობაში მონაწილეობას, თავის მხრივ, რომის ეპისკოპოსი თავის საპასუხო წერილში ქებით მოიხსენიებს საქართველოს ეკლესიას, როგორც ჭეშმარიტი რწმენის დამცველს ურჯულოთა გარემოცვაში, როგორც „ლამპარს სიბნელეში“ და „შროშანს ეკლესიათა შორის“ (1224). თექვსმეტი წლის შემდეგ გაგზავნილ წერილში უკვე სხვა პაპი (გრიგორიუს IX) ამცნობს რუსუდან დედოფალს დახმარების შეუძლებლობაზე, სამაგიეროდ სიხარულს გამოხატავს ქართველთა დედოფლის სურვილის გამო, შეუერთოს თავისი „სულიერი სახლი“ (ეკლესია) კათოლიკურ ეკლესიას, რომელიც ერთია. მიუხედავად იმისა, რომ რუსუდანი, მისი დიდებულები და ალბათ იერარქია აღიარებდა რომის პაპის პირველობას, საქართველოს ეკლესიის რომის ეკლესიასთან შეერთებამდე საქმე არ მისულა. ასი წლის შემდეგ გიორგი V ბრწყინვალე (XIV ს-ის I ნახევარი) საქართველოს ეკლესიის შეერთებას რომის ეკლესიასთან მსოფლიო კრების მოწვევასთან აკავშირებს (მსოფლიო კრებაში მონაწილეობა უკვე ნიშნავს ერთ ეკლესიად ყოფნას), შეუძლებლად მიიჩნევს შეერთებას კრების გარეშე და, ვინაიდან იმ ხანებში მსოფლიო კრების მოწვევის პირობები არ ყოფილა, საკითხიც ღიად დარჩა. პაპ იოანე XXII-ის წერილში შეერთების დაჟინებული მოთხოვნაა გამოხატული: „ჩვენ ვითხოვთ და ვლოცულობთ უფალ ქრისტესათვის, რათა თქვენ დაუყონებლივ დაუბრუნდეთ ერთიან წმინდა რომის ეკლესიას“. ამ აქტს რომის პაპი ქართველთა სულის ცხონებასთან აკავშირებს, ანუ აქცენტი სარწმუნოებრივ მხარეზეა გაკეთებული, ქართულ მხარეს კი, უნდა ვიფიქროთ, უფრო პოლიტიკური მოტივები ამოძრავებს. ამავე მოტივებით უწყობდა ხელს მეფე კათოლიკე მისიონერთა მოღვაწეობას და დამკვიდრებას საქართველოში. უფრო მეტიც, გიორგი ბრწყინვალის მეფობაში, ალბათ მისი მხარდაჭერით, საეპისკოპოსო ტახტი სმირნიდან თბილისში იქნა გადმოტანილი (1328).

II.

კონსტანტინოპოლის დაცემის, შეიძლება ითქვას, „მეორედ დღეს“ და ერთიანი საქართველოს დაშლის გარიჟრაჟზე ყვარყვარე II ათაბაგი ეგებება პაპ კალისტოს მოწოდებას ერთობლივი ძალით კონსტანტინოპოლის გამოსახსნელად და ერთგულებას უცხადებს სამოციქულო ტახტს, ანუ მზად არის კათოლიკობა მიიღოს, თავის თავს კი აღმოსავლელ ქრისტიანთა ლაშქრის მთავარსარდლად ხედავს. საგულისხმოა, რომ თავის საპასუხო წერილში პაპი კმაყოფილებას გამოთქვამს, რომ „ქარციხის მთავარმა გორგონამ“ (ყვარყვარემ) მორჩილებით შეასრულა მისი შეგონება, შერიგებოდა საქართველოს მეფე გიორგი VIII-ს, რომელსაც პაპი თავის „უძვირფასეს შვილს“ უწოდებს, და მშვიდობა ჰქონოდა ადგილობრივ მთავრებთან, რაც ესოდენ აუცილებელი იყო ლაშქრობის წარმატებისათვის (XV ს-ის 50-60-იანი წლები). მაგრამ ეს შერიგება ეფემერული გამოდგა და ეს უნაყოფო მიმოწერა, რომელშიც ჩართული იყვნენ საღვთო რომის იმპერატორი ფრიდრიხ III, ტრაპიზონის იმპერატორი, „დიდი სომხეთის მეფე“ და სხვანი, იტალიის არქივების მტვერმა დაფარა. რომის პაპი ვერ დაეუფლა ბიზანტიურ მემკვიდრეობას კონსტანტინოპოლის აღებით და ვერც აღმოსავლელი ორთოდოქსების „ჭეშმარიტ რწმენაზე“ მოქცევა მოხერხდა (დ. პაიჭაძე. ევროპის ქვეყნების ანტიოსმალური კოალიცია და საქართველო, „მეცნიერება“, 1982).

ასი წლის შემდეგ უკვე სამ სამეფოდ დაქუცმაცებულ საქართველოში კვლავ ცოცხლობს იდეა კონსტანტინოპოლის გათავისუფლებისა თურქთაგან. საქართველოს მომავალი ამ ისტორიულ ოცნებას დაუკავშირდა. ამ ოცნებისთვის ხორცშესხმას კვლავ ჯვაროსნულ ლაშქრობაში ხედავდნენ. ეს იდეა ამჯერად საქართველოდან მოდის, რასაც რომის ეკლესია მხარს უჭერს. ეს ჩანს ქართლის მეფის სიმონ I-ის წერილში (1596) ესპანეთის მეფის ფილიპე II-სადმი (1556-1596), სადაც ლაპარაკია საერთო ძალით თურქთა გაძევებაზე კონსტანტინოპოლიდან და იერუსალიმიდან და თურქთა ხელში ჩავარდნილი უფლის საფლავის გათავისუფლებაზე. „მე და ჩემი თავადები, – წერს სიმონ I 1596 წელს, – ქრისტეს სარწმუნოებისათვის ტანჯვასა და სიკვდილზე ვდებთ თავს, რათა ჩვენს დროში ვიხილოთ წმ. იერუსალიმი და ქრისტეს წმინდა საფლავი ქრისტიან სამეფოთა ხელში“ (ტაბაღუა, 1984, გვ. 224). საინტერესოა, რომ იმ გადამწყვეტ ლაშქრობაში, რომლის მიზანი ქართლის მეფის სიტყვებით „უცხო თესლისა და ქრისტიანული სარწმუნოების მტრის, თურქი ერის აღმოფხვრაა“ ორ ქართველ მეფესთან ერთად „შაჰ აბას სპარსელიც“ (კახეთის მომავალი ამაოხრებელი!) იგულისხმება. ამ საბრძოლო შემართების პასუხად პაპი კლემენტ VIII (1523-1534) ქართლის მეფეს უქებს „კათოლიკურ სარწმუნოებაში ურყეობას“ და მის თავდადებას ქრისტიანთა მტერთან ბრძოლაში რომის ეკლესიისადმი ერთგულებად თარგმნის.

რომის პაპების – ალექსანდრე V-ის (1492-1503), კლემენტ VIII-ის და პავლე III-ის (1534-1545) წერილებში ქართველ მეფეთადმი ჩანს იმედი, თითქმის დარწმუნება იმაში, რომ ქართველი მეფეები მზად არიან, თავისი ქვეყნის ეკლესია დაუქვემდებარონ წმ. პეტრეს საყდარს. პაპი ალექსანდრე V 1496 წელს ქართლის მეფეს კონსტანტინეს (როგორც ჩანს, მისივე თხოვნით) უგზავნის უნიის დეკრეტებს საქართველოს ეკლესიებში გასავრცელებლად იმ იმედით, რომ საქართველოს ეკლესია დაუბრუნდება რომის ეკლესიის წიაღს, თითქოს იგი ოდესმე მის იურისდიქციაში ყოფილიყო მოქცეული. წერილში ისიც არის აღნიშნული, რომ ეს გაერთიანება არის საწინდარი სარწმუნოების მტრებზე გამარჯვებისა ანუ, როგორც ამავე წერილში წერია, „კონსტანტინოპოლის, იერუსალიმის და სხვა საპატრიარქო ტახტების გამოხსნისა“. ქართლის მეფეს კი ამ დროს მხოლოდ პოლიტიკური მიზანი ამოძრავებს. კონსტანტინოპოლის დაცემიდან ორმოციოდე წლის შემდეგ (1495) ქართლის მეფე კონსტანტინე ასე წერს ესპანეთის დედოფალს იზაბელას: „ჩვენ კი ტრაბიზონის, კონსტანტინოპოლის და სხვა ქრისტიანთა დაცემის შემდეგ მარტოდ-მარტონი და სრულიად დამდაბლებულნი დავრჩით… გევედრებით, დაუყონებლივ პირდაპირ კონსტანტინოპოლზე გამოილაშქრეთ… მეც პირადად და შვილებითურთ და მთელი ლაშქრით, რომლის შეკრებასაც კი შევძლებ, შენთან ერთად წამოსასვლელად მზად ვიქნები…“ (ივ. ჯავახიშვილი, ქართველი ერის ისტორია,. ტ. III, 1982, გვ. 379-380).

ამ იდეამ თავის კულმინაციას 130 წლის შემდეგ თეიმურაზ I-ის დროს მიაღწია. ის არა მხოლოდ კონსტანტინოპოლის განთავისუფლების, არამედ ბიზანტიის იმპერიის აღდგენის ინიციატორად გამოდის, დაჟინებით სთავაზობს რა კათოლიკურ სამყაროს და, კერძოდ, კვლავ ესპანეთის კარს, ამჯერად ფილიპე IV-ს (1605-1665), სიმონ ქართლის მეფის ადრესატის შვილისშვილს, ბიზანტიის იმპერატორობას. „თუ ყველა ქრისტიანი მეფე გაერთიანდება, შეიძლება ადვილად მოვუღოთ ბოლო ამ უზურპატორს და მთლიანად გავანადგუროთ ეს ტირანი და გავათავისუფლოთ ქრისტიანობა ასეთი ძლიერი და საშიში მტრისაგან…“ (ტაბაღუა, II, 153); „ვამბობ და ვპირდები თქვენს უდიდებულესობას, განვახორციელებთ რა ჩვენს ჩანაფიქრს, ყველა ცოდნას და ძალას მოვახმართ იმას, რათა თქვენმა უდიდებულესობამ დაიკავოს იმპერატორის ტახტი კონსტანტინოპოლში“ (იქვე). ამ იდეის განხორციელების მიზნით ქართველთა მეფე (თუმცა მისი მეფობა საქართველოს ერთადერთი კუთხით არის შემოფარგლული) ითხოვს, შეიყვანონ კათოლიკე მეფეთა რიგებში, იგი თავს აღიარებს „კათოლიკე მეფედ“ და მზად არის აღიაროს პაპი ყველა ქრისტიანის მეთაურად. იგი კათოლიკობას იღებს ფართო აზრით ანუ მასში უნივერსალობას გულისხმობს (მრწამსის სიმბოლოს თანახმად), არ უპირისპირებს მას მართლმადიდებლობას, რომლის აღმსარებლადაც ის რჩება კათოლიკობის მიმართ ლოიალობასთან ერთად. მაგრამ რომს ეს არ აკმაყოფილებდა: ქართველთა მეფეს „ბერძნული დაბნეულობის მიმდევრად“ თვლიან და მისგან პიროვნულ გადანათვლას და რომისადმი საქართველოს ეკლესიის ორგანიზაციულ დაქვემდებარებას მოითხოვენ, რაც მისთვის, ცხადია, მიუღებელ იქნებოდა. ქართველი მეფე სქიზმამდელი ერთიანობის ენით ლაპარაკობდა, მაგრამ მას რომიდან სქიზმის შემდგომი ენით სცემდნენ პასუხს. „ღმერთმა ინებოს, რომ ეს გარეგანი ფორმა – კათოლიკე, წერს დონ ჯაკომო დი სტეფანო პიეტრო დელა ვალეს, – შეეფარდებოდეს მის ნამდვილ არსს“ ანუ თეიმურაზ მეფე ნამდვილად კათოლიკე იყოსო (ტაბაღუა III, 133). მაგრამ, როცა თეიმურაზი იმოწმებს კონსტანტინე დიდს, მისი დროიდან ჩვენი რწმენა შეურყეველიაო, რწმენისგან არავითარ განდგომას არ დავუშვებთო (ტაბაღუა III, 202), მისი რწმენის კათოლიკობა ანუ კათოლიკური რწმენა სრულიად განსხვავდება იმისგან, რასაც პაპი (რომის ეკლესია) მოითხოვს. პაპი და თეიმურაზი სხვადასხვა ენაზე და სხვადასხვა ეპოქიდან ლაპარაკობენ. ერთი თანადროული პაპობის რეალური ეპოქიდან, მეორე სქიზმამდელი პოზიციიდან.

რომ გადავხედოთ ამ ურთიერთობის პერიპეტიებს, დავრწმუნდებით, რომ ისინი პოლიტიკურ კონიუნქტურაზეა აგებული. მიწერმოწერაში ლაპარაკია კონფესიურ მომენტზე, როგორც საერთო რწმენაზე, ქართული მხარის მზადყოფნაზე გულწრფელად აღიაროს რომის პაპის ტრადიციული ავტორიტეტი, რითაც იგი სქიზმამდე სარგებლობდა აღმოსავლურ ქრისტიანულ სამყაროში. მაგრამ ერთია ტრადიციით მომდინარე აღიარება რომის ეპისკოპოსისა, როგორც პირველისა თანასწორთა შორის, სხვა არის მისდამი დაქვემდებარება. ისტორიულად და ტრადიციულად, ავტოკეფალურობის პრინციპიდან გამომდინარე, საქართველოს ეკლესია ბიზანტიის იმპერიის აპოგეის ხანაში არც იმპერიის ცენტრს, კონსტანტინოპოლის ეკლესიას და, მით უმეტეს, არც სხვა რომელიმე საპატრიარქოს არ დაქვემდებარებია.

თითოეულ მხარეს თავისი ინტერესები ჰქონდა. თეიმურაზისგან პატრების კეთილად მიღება, ყურადღების გამოჩენის ნიშნები, სტუმარმასპინძლობის გამოხატვა მათ მიმართ ჩათვლილია რომის ეკლესიასთან გაერთიანების სურვილის გამოხატულებად. პაპი მოელოდა, რომ იბერიის მეფე და მწყემსმთავრები აღიარებდნენ „პეტრეს სახელმწიფოს – ეკლესიის ხილულ თავს რომის ტახტის სახით“ (ტაბაღუა III, 199). აქამდე, ცხადია, თეიმურაზი არ მივიდოდა. მაგრამ საკითხავია, როგორ წარმოედგინა მას საქართველოს ეკლესიის ადგილი მისი ავანტურული გეგმის განხორციელების შემთხვევაში, როცა კონსტანტინოპოლის საიმპერატორო ტახტზე კათოლიკე მეფე დაჯდებოდა? ამ ოცნების განხორციელება იმ ზომამდე არარეალურად უნდა გამოჩენილიყო მის თვალში, რომ შედეგებზე ფიქრიც კი არარეალური იქნებოდა.

1600 წელს თომაზო კამპანელამ გამოაქვეყნა ფილოსოფიურ-პოლიტიკური ტრაქტატი „საუბარი ესპანეთის მონარქიაზე (De Monarchia Hispanica Discursus), სადაც ურჩევს და ევედრება კიდეც ესპანეთის მეფეს, დააფინანსოს ახალი ჯვაროსნული ლაშქრობა ოსმალეთის წინააღმდეგ და გამარჯვების შემდეგ დააარსოს მსოფლიო იმპერია. მისი უშუალო ადრესატი ესპანეთის მეფე ფილიპე II (1555-1596) უნდა ყოფილიყო (სწორედ ის, ვისთანაც სიმონ ქართლის მეფეს ჰქონდა მიმოწერა). სხვა ნაშრომში („მიმართვა იტალიელი მეფეებისადმი“) იტალიელი უტოპისტი არწმუნებდა იტალიელ მთავრებს, დამორჩილებოდნენ ესპანეთის ხელისუფლებას და ხელი შეეწყოთ მისთვის მსოფლიო მონარქიის შექმნაში, რისთვისაც იგი მოწოდებული იყო. ასე თვლიდა კამპანელა. ფილიპე II-ს ჰეგემონია ევროპაზე (გერმანიის გამოიკლებით), რომლის ქვეყნებში ესპანეთის მეფის ნაცვლებად უმეტესწილად ესპანური წარმოშობის გრანდები ისხდნენ, ქმნიდა ილუზიას, რომ ესპანეთის ხელმწიფება მსოფლიო მონარქიაში გადაიზრდებოდა (მაგრამ სწორედ ეს ნაციონალური მიკერძოება უშლიდა ხელს ესპანურ მონარქიას, რომ მსოფლიო ბატონობისთვის აუცილებელი ზეეროვნული ხასიათი ჰქონოდა). ფილიპე II-ის შვილიშვილს ფილიპე IV-ს უკვე თეიმურაზი (თეოფილეს სახელით) იწვევდა კონსტანტინოპოლის ბასილევსის ტახტის დასაუფლებლად, თუმცა სწორედ ამ დროს მსოფლიო ბატონობისთვის ესპანეთის მეფეს ყველაზე ნაკლები პრეტენზიები უნდა ჰქონოდა: ესპანეთი ამ დროს ევროპის მეორეხარისხოვან ქვეყანად დაკნინდა.

III.

ასი წლის შემდეგ ანტონ I-ის ეპოქაში კონსტანტინოპოლის თურქთაგან გათავისუფლების, შეიძლება ითქვას, ავანტურულ-რომანტიკული იდეის კვალიც აღარ ჩანს. მაგრამ გრძელდება კათოლიკურ სამყაროსთან ურთიერთობა და, ახალი დროის გამოწვევის საპასუხოდ, ახალ თვისობრიობას იძენს.

წინამავალი ეპოქისგან განსხვავებით პოლიტიკურ და კულტურულ საერთაშორისო ასპარეზზე რომის გვერდით ალტერნატივა გაჩნდა მზარდი რუსეთის სახით. დასავლური და ჩრდილოური (რუსული) კულტურულ-რელიგიურ ორიენტაციებიდან ანტონი თავისი წინაპრების კვალზე ტრადიციულ დასავლურს ირჩევს, მაგრამ ეს არჩევანი კეთდება არა პოლიტიკური, არამედ კულტურული მოტივით.

ამ ახალ ფაზაში უკან იხევს პოლიტიკური მოტივები და სიმძიმის ცენტრი პოლიტიკიდან სულიერი კულტურისკენ ინაცვლებს. ამასთან, კათოლიკურ სამყაროსთან ურთიერთობა ახლა უკვე წარიმართება არა სამეფო ტახტიდან, არამედ საპატრიარქო საყდრიდან. იმ დროისათვის მეტად აქტუალურმა პრობლემამ – ეს იყო მონოფიზიტური პროპაგანდის მომძლავრების წინააღმდეგ ბრძოლა – საქართველოს ეკლესიის მეთაური დააკავშირა კათოლიკე ბერებთან, რომელთა საშუალებით იგი გაეცნო ლათინურენოვან საპოლემიკო ლიტერატურას. დაძაბული შრომის შემდეგ ხანმოკლე ვადაში 31 წლის ანტონმა დაასრულა თავისი მონუმენტური შრომა „მზამეტყველება“, რომელიც მნიშვნელოვანია არა მხოლოდ პოლემიკური თვალსაზრისით, არამედ იმითაც, რომ მასში, პირველად საქართველოს ეკლესიის ისტორიაში სრულად არის გადმოცემული მართლმადიდებლური მოძღვრება. ჩვენთვის ამჟამად აქ საგულისხმო ის არის, რომ სხვა მაღალ იერარქებს შორის წიგნის კოლოფონში, სადაც მისი განსრულებაა დათარიღებული, რომის პაპიც არის მოხსენიებული: „…მამათმთავრობასა ჰრომელთა ზედა ვენედიქტე მეათერთმეტისასა…“ რომის, კონსტანტინოპოლის („ახალი რომის“) იერუსალიმისა და ანტიოქიის პატრიარქების ხსენება მოწმობს, რომ წიგნის ავტორი ტრადიციულად აღიარებს ძველი პენტარქიის პრინციპს, რომელსაც განხეთქილების შემდეგ და, მით უფრო, XVIII ს-ის შუაწლებში, საფუძველი გამოცლილი ჰქონდა. ამ ოთხს შორის პირველად რომის პაპია დასახელებული, რაც შეიძლება იმას ნიშნავდეს, რომ კათოლიკოსი ანტონი რომის პაპს იმავე პატივს მიაგებს, რასაც ბიზანტიური სამყარო მიაგებდა სქიზმამდე. ეს შეიძლებოდა ანაქრონიზმად ან ძველი ვითარების აღდგენის მცდელობად ჩაგვეთვალა, მაგრამ უნდა ითქვას, რომ ქართველი კათალიკოსი კი არ აღადგენს იმ ძველ მდგომარეობას, როცა რომის ეპისკოპოსი, როგორც primus inter pares, როგორც პატივით უპირატესი, აღმოსავლეთის ეკლესიის მამათმთავართა თავში იხსენიებოდა, არამედ მისდევს საქართველოს ეკლესიის ტრადიციას, რომლის თანახმადაც საქართველოს სახელმწიფოსა და ეკლესიის მეთაურნი ყოველთვის ცნობდნენ რომის პაპის ტრადიციულ ავტორიტეტს, როგორც ეს კარგად ჩანს რომის პაპისა და საქართველოს მეფეთა მიმოწერიდან.

ანტონის ისტორიკოსები აღნიშნავენ ბენედიქტე XIV-სთან საიდუმლო მიმოწერას. XIX საუკუნის მეორე ნახევარში თითქოს იყვნენ პირები, რომელთაც ხელში სჭერიათ ეს ტექსტები. რამდენადაც დღეისათვის ისინი დაკარგულად ითვლება, ძნელია საუბარი მათ შინაარსზე. მაგრამ იმის მიხედვით, თუ როგორ განვითარდა და დაგვირგვინდა რომის ეკლესიასთან ანტონის დაახლოების პროცესი, უნდა ვიფიქროთ, რომ ამ წერილებში საუბარი უნდა ყოფილიყო ანტონის თანხმობაზე ეღიარებინა ფლორენციის უნია და მოემზადებინა ქართველ სამღვდელოებაში საფუძველი მის მისაღებად.

და აი, ანტონ I კათოლიკოსი დგამს მართლმადიდებელი ეკლესიის მეთაურისთვის უპრეცედენტო ნაბიჯს რომის ეკლესიასთან პიროვნული ინტეგრაციისათვის, ისევ და ისევ ერთიანი ეკლესიის პოზიციიდან. თუმცა ანტონს, რომელიც თავისი წოდებით საქართველოს მართლმადიდებელ ეკლესიას განასახიერებდა, ეს ნაბიჯი არ ჩაეთვლებოდა მხოლოდ პიროვნულ ცდად. ამ ნაბიჯის შედეგებზე მას გაცილებით მეტი პასუხისმგებლობა დაეკისრებოდა, ვიდრე კერძო ადამიანს. ასეც მოხდა: მისი ეს ნაბიჯი ქართველთა სარწმუნოებისაგან განდგომად ანუ მართლმადიდებლობის ღალატად ჩაითვალა.

1756 წელს ანტონი გადაყენებული იქნა საკათალიკოსო ტახტიდან, რასაც შემდეგ მისი რუსეთში ექსორია მოჰყვა. სინოდის სამსჯავროზე მან შეცდომად ჩათვალა თავისი ნაბიჯი, აღიარა დანაშაული თავისი ეკლესიისა და ქვეყნის წინაშე.

მისი ცხოვრების იმ ხანმოკლე პერიოდმა, რომელიც მან რუსეთში გაატარა ვლადიმირის ეპისკოპოსად (რუსეთში 1756-1762, ექვსი წელი), მთლიანად შეცვალა მისი კულტურული (და კონფესიური) პოლიტიკა. სამშობლოში დაბრუნებული და კათოლიკოსად კვლავ აღსაყდრებული აწ უკვე რუსული ორიენტაციის ისეთივე მხურვალე გამტარებელი ხდება, როგორც ადრე რომაულის.

კათოლიკოსის პიროვნული ცდა და განსაცდელი ისტორიულ გამოცდად იქცა. მისმა განსაცდელმა საბოლოო წერტილი დაუსვა ისტორიულ ალტერნატივას კათოლიკურ დასავლეთსა და მართლმადიდებელ რუსეთს შორის ამ უკანასკნელის სასარგებლოდ. ადამიანი, რომელიც თავისი მოღვაწეობის პირველ ნახევარში იმდენად იყო მოწადინებული რომის ეკლესიასთან საქართველოს ეკლესიის გაერთიანებისათვის, რომ მზად იყო პიროვნული მაგალითი ეჩვენებინა (და აჩვენა კიდეც), თავისი ცხოვრების მეორე ნახევარში რუსეთის ეკლესიასთან მჭიდრო ურთიერთობის მხურვალე მხარდამჭერი ხდება. მისმა ბოლოდროინდელმა მოღვაწეობამ მნიშვნელოვანწილად განსაზღვრა საქართველოს ეკლესიის ბედი და მისი გარდაცვალებიდან (1788) ოციოდე წლის შემდეგ გამოიღო ნაყოფი. 1811 წელს საქართველოს ანექსიის კვალზე საქართველოს სამოციქულო ეკლესია რუსეთის ეკლესიის ნაწილი გახდა. ანტონ Iის, აწ როგორც რუსეთის მმართველობის აპოლოგეტის, მოღვაწეობამ მთლიანად გადაფარა მისი სიჭაბუკის დროინდელი პროკათოლიკური ნაბიჯები. უფრო მეტის თქმაც შეიძლება: როგორც XIX სის მოღვაწე თ. ჟორდანია წერს, ანტონმა „თავისი ღვაწლითა და გავლენით მოხსნა ყველა ის მთავარი წინააღმდეგობა, რაც ხელს უშლიდა რუსეთთან საქართველოს შეერთებას არა მარტო საეკლესიო, არამედ პოლიტიკურ სფეროშიც. მან მოამზადა ნიადაგი ქართული და რუსული ეკლესიების შეერთების და 1783 წლის ტრაქტატით განახორციელა თავისი მიზანი – საქართველოს ეკლესია დაუმორჩილა რუსეთის ეკლესიას“ („საღვთისმეტყველო კრებული“, I, 1991, გვ. 56).

საქართველოს საუკუნოვანი ლტოლვა ევროპისაკენ მის სახელმწიფოთა წრეში გასაერთიანებლად საუკუნენახევარზე მეტი ხნით დააბრკოლა რუსეთის ფაქტორმა. ევროპასთან ინტეგრაციისაკენ მიმავალი გზები საგულდაგულოდ ჩაიკეტა განსაკუთრებით საბჭოთა ხანაში. როცა ეს გზები გაიხსნა (გასული საუკუნის 90-იანი წლების დასაწყისში), ქვეყნის წინაშე კვლავ იქნა წაყენებული პირობები, რომლებსაც უნდა აკმაყოფილებდეს იგი, თუ მას სურს შევიდეს ევროპის ქვეყნების წრეში, კერძოდ, როგორც ევროსაბჭოს თუ ევროკავშირის სრულუფლებიანი წევრი. თუ ადრეულ საუკუნეებში, ქვეყნისა და ეკლესიის მესვეურთაგან მოითხოვდნენ ტრადიციული კონფესიური მიმართულების შეცვლას, რაც არ შეიძლება კატასტროფულად მტკივნეული არ ყოფილიყო ქვეყნისათვის (რამდენადაც კონფესია ტრადიციულად გაიგივებული იყო ეროვნულ-კულტურულ იდენტობასთან), ევროპის ამჟამინდელ რადიკალურად შეცვლილ ვითარებაში, როცა კონფესიურის ნაცვლად წინ არის წამოწეული (პრიორიტეტულია) დემოკრატიული ფასეულობანი, ახლადშექმნილ ქვეყანას ამ ფასეულობათა დაცვა მოეთხოვება. ამიერიდან ქვეყნის ამოცანაა, რომ ევროპის სახელმწიფოთა თანამეგობრობასთან ინტეგრაციის პროცესში რაც შეიძლება ნაკლები დანაკარგებით შეინარჩუნოს თავისი ტრადიციული ყოფითი თუ სულიერი კულტურა. ამიერიდან ინტეგრაცია სეკულარული ნიშნით ხორციელდება. კონფესიური ტერმინები „კათოლიკე“ („ფრანგი“) და, შესაბამისად, მისით გამოხატული რეალობა სეკულარულმა „ევროპელმა“ შეცვალა.

„დიალოგი: აღმოსავლურ-დასავლური ქრისტიანული ჟურნალი“ #1 (2), 2005, გვ. 36-45.